— Что с тобой сегодня? — спросила Ксана и отложила письмо.

— Ну ка, в чем дело?.. — сказал Митин и придвинулся к Мерцу. Мерц достал портсигар, постучал пальцами по портсигару, затем бросил его на стол, вздохнул и покачал головой. Митин и Ксана молча смотрели на него. Он сказал глухим, внезапно ослабевшим голосом:

— Снимают меня, вот что.

— Как снимают?

— А вот так. Снимают и все тут. Чего у нас не бывает.

Митин рассмеялся и хлопнул себя по колену.

— Да кто вам сказал? Сорока на хвосте принесла? Расскажите толком.

— Что рассказывать? — высоким, срывающимся голосом вдруг заговорил Мерц. — Два с половиной часа заседали. Кончили с докладом о поездке, утвердили, одобрили, кажется, все чудесно. Степан Петрович посылает мне записочку. «Останьтесь. Надо потолковать». Остался после заседания. Он ходит, курит, расспрашивает об Америке, о Детройте и чорт знает о чем. Я все думаю к чему бы это. В конце концов сказал: «Знаете ли, Николай Васильевич, как мы вас ценим. Вы один из первых пришли к нам десять лет назад. Ваш проект принят и одобрен не только нами, но крупнейшими специалистами на Западе. Но не кажется ли вам, что выполнение проекта, организационные и технические функции придется разграничить. Политическое значение… Непосредственное руководство… Целесообразнее если бы вы… Если бы вы остались главным консультантом». Словом все, что говорится в таких случаях. Ясно — меня убирают и на мое место посадят какого-нибудь кочегара или водопроводчика вроде Кондрашева.

— Я не совсем понимаю…

— Что там понимать! Дело налажено, подготовлено. Никто в него не верил, все отмахивались. А когда вышло, когда заговорили в Европе, меня за шиворот и коленом… Четыре года я работал как вол, как каторжный. Пока дело не развернулось, меня терпели. Теперь видите ли мировой масштаб. Для мирового масштаба я мал, для мирового масштаба нужен водопроводчик!

— Ну вас к богу, что вы говорите, — сказал Митин.

— Как хотите, так и называйте. Я работал по этому делу здесь и заграницей. Мои друзья, люди с мировой научной известностью, из уважения ко мне помогали в этом деле. Теперь — хлоп, меня убирают. Все мои обещания, обязательства летят к чорту. В глазах моих друзей я оказываюсь самозванцем, Хлестаковым, мальчишкой. Нельзя же так, дорогой мой. Нельзя так обращаться с людьми! Вы строите социализм — верю. Но не забывайте, что мы строим его вместе, вы и я, что я десять лет с вами. Что ж это такое!.. Сегодня меня снимают со строительства, завтра меня сократят как делопроизводителя, как машинистку. Но я же сделал что-то для вас в эти десять лет… Все же это признают…

— Николай Васильевич, вот вы все «я», мной, меня, мне. Так нельзя. Разберемся… Надо организованно…

— Позвольте, не знаю снимут вас или нет.