— Леля, умоляю тебя замолчи, — потом она заговорила очень быстро, умоляюще протягивая руки к Леле и от того что она боялась что ее прервут, говорила бессвязно и невнятно.

— Вот вы видите, вы видите, вот здесь мы ютимся. Здесь мы трое… Отель «Тициан». Комната триста франков в месяц. Я вышиваю, Леля служит в ночном кабаке. Помните — Москву, казенная квартира на Пречистенке, четверо прислуг, помните?.. А серебряную свадьбу у Яра в кабинете. Цыгане, Варя Панина, «К чему скрывать, что страсть остыть успела»… Помните, две тысячи рублей стоил ужин на сто двадцать персон. А теперь вот… И вы хотите, чтобы я поняла.

Не понимаю! Не хочу понять! В Загребе была! В Софии, в Константинополе, сама стирала, сама стряпала. Леля — консоматорша! Не понимаю, не хочу понять! Ненавижу, глаза буду рвать ногтями! Мучить буду! Веревки буду вить, чтобы было на чем вешать! Проклятые!..

— Татьяна Васильевна, — почти закричал Мерц. — Татьяна Васильевна! Я таких слов слушать не хочу и не буду слушать. Мне жаль вас, но я вижу, что мы чужие, что мы разные люди. В эти десять лет мы стали совсем чужими. Я пришел к вам только потому, что хотел знать, как вы живете.

Я считаю, что в России произошли величайшие и благодетельные для всего мира события. Революция…

— Не смейте! — задыхаясь закричала старушка. — Не смейте здесь! Я знать вас не хочу! Не хочу знать!..

Трудно было понять, что происходило в комнате. Маленькая старушка билась в истерике. Леля махала на нее руками и бросалась к Николаю Васильевичу. Митин, поймав за полу пиджака Мерца, сильно тянул его к двери. И над ними всеми, стоя обеими ногами на кровати, идиотически улыбался Костя.

На улице Митин взял из рук Мерца его шляпу и надел ему на голову.

— Ну и древляне! — весело сказал Митин и захохотал. Велосипедист, кативший впереди него колясочку с рекламой сигарет, посмотрел на него и тоже захохотал.

Они шли по узкой, полутемной улице. Состарившиеся, загримированные женщины уже выходили на промысел. Из зеленой лавки пахло петрушкой, горькими травами и свежей землей. В кафе на углу, маляры в синих, запачканных известкой блузах, непринужденно стояли у стойки, пили кислое, белое вино из маленьких стаканчиков. Легкая, нежная синева осеннего неба сияла в щели между высокими кровлями и холодноватое Ноябрьское солнце скользило вдоль фасадов домов.

— Вот вы говорите об эмиграции, — говорил Мерц, — пустота, разложение, гниль. Попробуйте убедить Татьяну Васильевну. «Почему не венчались в церкви?», и все тут. Живут в нищете, дочь чорт знает чем занимается, а гордость есть, своеобразное понятие о чести, устои…

Тяжелые ботинки затопали по асфальту позади, но Мерц не оглянулся.

— Вот с голоду помрет, а из моих рук ничего не возьмет.

— Николай Васильевич! — окликнул сзади мальчишеский голос.