Беседа кончилась тем, что фотограф посадил ее на стул и взялся за свой «Полароид»: через минуту он торжественно вручил Виолетте снимок — ее аура оказалась в красно-синих тонах, по его словам, прекрасная аура. Он предложил ей также сфотографировать кисть, чтобы посмотреть, как светятся кончики ее пальцев, — эффект Кирлианов, как он объяснил, но Виолетта со смехом отказалась под предлогом, что ее ждут.

Нам действительно пора было уходить — мы провели в этих стенах больше двух часов. Виолетта была записана к модному парикмахеру — после больницы ее волосы потеряли привычный блеск, и не мешало привести их в порядок, меня же ждал гонорар в одном из маленьких издательств, еле сводивших концы с концами.

Витя забросил меня туда по дороге в косметический салон."

"С этого дня мы с Виолеттой регулярно, как на работу, стали ездить на Тверскую-Ямскую на свидания с Вадимом. Виолетта постепенно оттаяла и пришла в приличную форму. С ней изредка случались истерические всплески, как и раньше; она сейчас вроде бы не пила — за ней следили очень пристально, но ее поведение во время таких срывов нельзя было приписать влиянию горячительных напитков, оно казалось просто болезненным.

На посторонних в таких случаях она производила впечатление сумасшедшей, но я-то понимала, что это результаты отвыкания от алкоголя, болезненной ломки и ей приходится очень несладко.

Впрочем, разряжалась она только в кругу семьи, то есть при Аргамакове, Вите и мне. Как-то раз я вошла в квартиру в тот самый момент, когда в Аргамакова летели одна за другой книжки и журналы. Странно было видеть финансового магната в такой ситуации, под каблуком жены-фурии; впрочем, при виде меня он тут же, не обращая внимания на град сыпавшихся на него предметов, схватил ее за руки и утащил в ванную.

Виолетта сопротивлялась, и не так-то легко было с ней справиться; меня поразило, что Николай Ильич обладает, оказывается, недюжинной силой. Кроме того, было видно, что такие сцены ему привычны.

Она вернулась минут через двадцать совершенно успокоившаяся и свежая, с чуть влажными волосами, и мы немного опоздали на сеанс психоанализа.

В другой раз я была свидетельницей того, как она спустила собак на Витю — он отказался везти ее в кафе без санкции Аргамакова.

Она кричала и визжала как базарная торговка до тех пор, пока Витя с каменным выражением лица не дал ей пощечину. Она мгновенно успокоилась и затихла; не думаю, что роман между ними продолжался, непохоже было на то.

У нас с ней постепенно восстановились те отношения, что были до больницы, — не слишком откровенные, скорее приятельские. Вернее, она-то старалась сократить между нами дистанцию, я предпочитала многое держать про себя.