Она была словно вторая я, которая смогла стать счастливой, которой повезло. А она все жаловалась, балованная счастливая девчонка. Я завидовала ей, жалела ее и ненавидела так, что готова была задушить. Пожалуй, я бросила ее, пока не дошло до убийства, потому что по-своему ее любила. Я не помнила, чтобы меня кто-то любил, поэтому не знала, как полюбить самой, даже если бы и хотела.

А муж, окруживший своей любовью дочь вместо жены, Хацунэ представлялся предателем.

– А если бы с новым мужем у вас родился ребенок и муж полюбил бы его, что бы ты сделала?

– А что тут сделаешь? Ушла бы. Для меня нет смысла быть вместе с человеком, для которого я не единственная. – Когда Хацунэ отвечала на вопрос чиновника, в ее лице появилась печаль. – Я понимаю, что вы имеете в виду. Я сама стала человеком, которому нельзя быть родителем. Если бы муж хоть раз проявил заботу обо мне, возможно, я смогла бы полюбить дочь. Если бы муж обожал меня больше дочери, возможно, я смогла бы стать ей матерью. Но я не знаю этого наверняка.

Другие люди, слушая Хацунэ, осудили бы ее непостоянство. Они бы пожалели брошенных мужа и дочь и сказали, что, в каких бы ужасных условиях ни приходилось расти Хацунэ, это не могло стать причиной предать народ ятагарасу. Она это понимала.

– Но по-другому быть не могло. Я хотела во что бы то ни стало защитить мою жизнь с нынешним мужем, который меня любил. Поэтому я просто делала то, что необходимо для этого. А как еще я должна была поступить? Других способов нет.

До сих пор Нацука молча слушал женщину, которая совершенно не испытывала стыда. Вдруг впервые тихо задал ей вопрос:

– То есть ты совсем не раскаиваешься в том, что сделала?

Несмотря на предложения чиновника сесть, Нацука так и остался стоять у стены."

"Подняв глаза на огромного мрачного мужчину, Хацунэ громко рассмеялась:

– Что за глупости! Если бы здесь было в чем раскаиваться, я бы просто всего этого не натворила. Я прекрасно понимаю, что совершила.

Ее голос звучал как колокольчик, она издевалась над Нацукой.

Сощурив, словно кошка, свои глаза с чуть приподнятыми, как у дочери, уголками, она усмехалась:

– В чем я должна винить себя? Меня никто не спасал и никто не жалел. Ни у кого из вас нет права меня оскорблять, считая предательницей. А я ничуть не обязана считать вас сородичами. Если бы я сдохла где-нибудь под забором, вы бы назвали меня бедняжкой, а про себя наверняка поглумились бы: всяко сама напросилась. Сказали бы: «Она сама виновата в том, что не вела праведную жизнь». Вы наверняка видите во мне предательницу, продавшую своих собратьев. Ну и пусть, я прощаю вас.

Хацунэ тихонько улыбнулась, и по ее щеке беззвучно скатилась слезинка.

– Если бы я росла в таких же условиях, как вы, я бы сказала то же самое.