Она просто садится рядом со мной, берет мою свободную от капельницы руку, и я чувствую, что ее ледяные пальцы мелко дрожат.

Кристоф и Кондрат (иногда вместе со Стрельниковым) появляются и исчезают. Бабушка сидит рядом со мной безвылазно. И как-то так получается, что штаб операции по расследованию серии преступлений против ее внучки, перемещается в мою палату. Именно сюда — на доклад к бабушке — ходят ее генералы и простые полицейские. Сюда же приходят отчитываться о проделанной работе доктора.

Но меня вся эта суета интересует мало. Даже думать о чем-то нет никаких сил.

У меня вообще больше ни на что нет сил. Даже на то, чтобы просто жить… Лежу, отвернувшись к окну, стараюсь не слышать того, что происходит рядом, терплю. Когда терпеть оказывает невмоготу, рядом неизменно возникает медсестричка и делает мне очередной укол."

"И что за несправедливость? Когда мужик бьется с другим мужиком, он ведь просто убивает противника и все. Никому ведь и в голову не придет его сначала изнасиловать! То же на войне. Входят, к примеру, фрицы в русское село, и что? Мужиков просто разгоняют или сразу стреляют, баб же опять-таки насилуют и только потом отправляют по домам или все-таки стреляют.

Несправедливо! Почему нам вечно двойное наказание?

Пытаюсь представить себе войны, в ходе которых баб никто не трогает, зато мужики — ну те, что победили — планомерно дерут в зад своих недавних противников и всех мирных жителей мужеского полу… Ну, допустим, традиция такая новая. Бред, конечно, но интересно, что бы стало с миром, начнись такое? Может меньше бы стали воевать? Или просто число педерастов стало бы увеличиваться не в арифметической, а в геометрической прогрессии?

С другой стороны, если бы козел, которого наняли меня убить, был бы голубым и моя нагота не подвела бы его к мыслям о «сладеньком», Антон мог бы ко мне просто не успеть…

Какая все-таки странная штука жизнь… В течение многих лет я по сути дела пряталась от нее.

Ныла, что она — дерьмо, но ведь на самом деле у меня ее — этой самой жизни — просто не было. Теперь я в самой ее гуще. Стало мне от этого лучше? Спросите что-нибудь полегче. Как любит говаривать в критические моменты работы над фильмом один из моих режиссеров: «Да здравствует мыло душистое и веревка пушистая!»

Житие мое больничное начинает блистать новыми красками.

Вы когда-нибудь пробовали ходить в туалет по большому, когда у вас в заднице несколько еще не подживших швов? Попробуйте. Не пожалеете. Масса впечатлений. Зато я уже встаю и даже могу дойти до туалета сама.

Еще один знак того, что я иду на поправку: бабушка перестает просиживать возле моей кровати дни напролет. Стрельников в один из своих приходов притаскивает мне ай-пад, и я теперь развлекаю себя новостями из всемирной паутины.