Они рады, что я очухалась и прилагают массу усилий, чтобы не позволить мне снова отключиться. Когда я совершаю такие попытки, в ход идут грозные окрики, нашатырь и даже звонкие пощечины. Моя разбитая физиономия их тоже не ощущает, только слышу звук. До больницы меня довозят живой и уже там берутся за меня всерьез. Сообщают, что придется зашивать, но общий наркоз мне сейчас давать нельзя. Будут под местным. Они возятся где-то там, ближе к моим ногам, и я наконец-то начинаю что-то чувствовать. Это разные виды боли — тянущая, острая, режущая. Но зато я понимаю, что это мое тело так реагирует на их вмешательство, а значит мы с ним начинаем снова обретать друг друга.

После того, как меня перевозят в палату, первыми ко мне на свидание являются естественно полицейские. Они-то и сообщают, что моим спасителем стал Антон. Оказалось, что не только я видела его у дома Коршунова, но и он наблюдал за мной. Сказал, что по привычке. Ведь он пусть и не долго, но был моим телохранителем и чувствовал за меня ответственность. С тех самых времен у него сохранился ключ от моего дома (какая прелесть!), и когда Антон увидел через мои окна какое-то странное движение, решил сходить и проверить все ли в порядке.

Правда нашел он меня не сразу. Вот ведь незадача какая…

Киллер мой после его выстрела тут же сделался покойником. По этому поводу полицейские очень переживали. Но я их успокоила, рассказав, что к человеку, который заказал меня, этот тип все равно бы, наверно, не привел. Он был уверен, что убьет меня, а значит ему не было никакого резона врать мне. А он ведь совершенно четко сказал, что не знает заказчика.

Следом за полицейскими приходят Кондрат и Стрельников.

Последний — бледный до синевы. Похоже добрался он сюда не столько своими усилиями, сколько благодаря выносливости Кондратьева. Феди…

Они сидят по сторонам от моей кровати, которая больше всего похожа на какую-то пыточную машину будущего — вся обставлена аппаратурой, от которой ко мне тянутся провода и шланги. Сидят и по очереди тяжело вздыхают. Кондрат убивается не на шутку. Ведь это он был в моем доме непосредственно перед покушением, он проверял заперты ли окна и двери, и он в конце концов оставил меня одну-одинешеньку.

Как честно признается в порыве самобичевания — из-за трусости. Я, по его словам, была какая-то странная, не такая как раньше, и он побоялся, что если останется у меня ночевать, то не совладает с собой и все-таки… гм… перестанет быть мне другом, а как следствие и другом Коршуну…

Дурачина здоровенный!

Больше в тот день никто меня не беспокоит. А утром следующего в палату врывается бабушка в сопровождении Кристофа. Он наполняет больничный покой совершенно неуместными здесь французскими эмоциями.