Но если Кутасову на Балканах было раздолье – попал в родную стихию и не особенно-то задавался вопросами, что и во имя чего делается, будучи авантюристом по складу характера и профессии, – то Воробьев, пока без особенных всплесков, страдал от неопределенности будущего. Ну, выловят они весь «Арвох», каким-то образом не дадут секретным службам неизвестно каких стран хозяйничать на горе Сатве, а потом что? Куда? Назад в Россию? Но там их балканские дела могут откликнуться, поскольку у «духа мертвых» руки длинные, а сам он – бесплотен. Неужели остаток жизни придется доживать на нелегальном положении, как Птицелов, принявший яд на Ваганьковском кладбище?

А хотелось пожить тихо, в свое удовольствие, и где-нибудь в Подмосковье, на той же Клязьме, например, построить домик в лесу, собирать грибы, удить рыбу – эдакая идиллическая жизнь отставного майора госбезопасности.

На праздники и юбилеи надевать форму, говорить тосты в кругу друзей, выступать в школах или – о чем теперь и не мечтать! – читать курс лекций по оперативному искусству в спецшколе службы безопасности.

Все это стало неисполнимо.

Но даже если бы Арчеладзе объявил завтра, что надо ехать в Африку и охранять там какой-нибудь кусок пустыни, Воробьев бы поворчал, повозмущался и поехал только из соображений честолюбия.

Дело в том, что полковник однажды буквально спас его, когда Воробьева вывели за штат и поставили вопрос об увольнении до пенсионного срока. Попросту вышвыривали из службы по политической неблагонадежности. Его, как самого лучшего оперативника и специалиста по литерным мероприятиям, включили в специальную группу, чтобы осуществлять слежку за патриотическими партиями и движениями. Режим тайно осуществлял политический сыск и провокации, якобы среди организаций коммунистического толка. На самом же деле это было направлено против всех, кто выступал за самостоятельность и мощь России. Воробьева возмутило то, что вчерашние борцы с диссидентами сегодня ополчились на… патриотов. Причем бессовестно, нагло утверждали, что теперь они – враги отечества! Он же офицер, всегда мысливший себя только русским офицером, не мог не быть патриотом, о чем и доложил начальству.

Влиятельный Арчеладзе, о деятельности которого лишь смутно догадывались во многих службах конторы, неожиданно, прорывая все заслоны, втащил к себе в отдел совершенно незнакомого ему сотрудника, взяв только за профессиональные качества и принципиальность.

Нигрей попал туда точно так же. Преданность Никанорычу была вовсе не благодарностью за выручку; они сразу же сошлись в убеждениях, иметь которые во времена разорения службы безопасности было великой роскошью. Воробьев любил вождей, зная, что по природе своей он никогда не сможет повести за собой во имя какой-то идеи.