© Даниил Шатохин«Девчонок Чарушиных трогать нельзя!»

«Маринку, блядь, тоже…»

Заторможенно моргая, усиленно таращусь Маринке между ног.

Это не в счет.

В башке на повышенных оборотах какой-то долбаный диск вертится. Мало того, что срывает меня с орбиты, так еще и контузит. Оглушает избирательно – себя не слышу. Зато четко ловлю срывающееся дыхание Чаруши. Каждый ее вдох и каждый выдох разбивают пространство, словно уникальный эротический стимулятор.

Меня кроет нереально. Дико расшатывает. Зверски скручивает. Все нервы в узлы.

Твою мать… Твою…

Изучаю. Рассматриваю, будто впервые увидеть довелось. Сам не пойму, по какой причине так подвис. Киска у Маринки очень аккуратная. Пухлая. Закрытая. Ни клитора, ни внутренних губ не видно. Похожа на персик. С мелким светлым пушком.

Кладу ладони на внутреннюю поверхность бедер, ведьма вздрагивает. Но я все равно заставляю ее их развести настолько, насколько позволяет ширина сиденья. Шумно выдыхаю, когда киска раскрывается. Нежная розовая плоть блестит влагой.

Блядь… Блядь…

Я просто совру, если не признаю, что меня от Маринки плющит каким-то исключительным образом. На все сто баллов. С горочкой, вашу мать.

Не наклоняюсь, а будто плыву вниз. Только дыханием обдаю, она охает и дергается. Инстинктивно пытается свести бедра. Блокирую ладонями и стремительно прижимаюсь к киске ртом.

Маринка вскрикивает. Я бы даже сказал, визжит на весь салон Гелика. Амплитуда у нее ого-го – поет же, мать ее, колокольчик. Вот сейчас раскраивает пространство серией хитовых нот. От нижних хриплых до самых верхних."

"Резко притихает, когда раздвигаю языком внутренние губки. Касаюсь клитора, дробно дрожать начинает. Шумным толчком выпускает сжатый в легких воздух и, сука, так сексуально стонет, что меня самого ознобом накрывает.

Пару раз провожу по бугорку, вбираю вкус, расщепляю на рецепторах и загораюсь, будто меня кто бензином облил. Вспыхивает все мое тело. Кожу языками пламени лижет и одновременно стягивает мурашками, а внутри все плавится.

– Бо-о-оже… – врывается кобра в мои торчащие волосы пальцами.

То ли прижимает ближе, то ли пытается оттянуть назад – хрен поймешь. Дергает прилично. Но мне, сука, вдруг так похуй становится. Шманает на максималках, без волос готов остаться. И отпустить ее, конечно же, не могу.

– Мамочки… Мамочки… Даня…

Отрываюсь только, чтобы со скрипом выдохнуть:

– Давай, блядь, без мамы…

– А-а-а… Да… Хорошо… Хорошо, Да-а-аня… – последнее почти орет, когда я припадаю обратно к ее клитору и мягко, на пробу, его всасываю. – Бо-о-оже… Бо-о-оже… Еще… Еще, Даня… Не останавливайся… О-о-о, Боже…

Бью по горошине языком, раскатываю ее, вдавливаю, лижу и, конечно же, посасываю.