– Струсила, дочь колдуна? – выбиваю с той провокацией, которая обычно работает в обе стороны.

– При чем здесь струсила?! – тотчас возмущается Маринка. – Просто не хочу!

Она не пытается оттолкнуть. Сама ко мне прижимается. Но я зачем-то усиливаю давление.

– Считаешь, я идиот? – выдыхаю приглушенно. – Думаешь, не понял, что ты специально скинула эту депешу именно мне? Надеешься, не улавливаю все, что ты выдаешь, чтобы отравить мне кровь?

Маринка вздрагивает.

– Улавливаешь? – звучит сдавленно и крайне осторожно.

Я чувствую, как колотится ее сердце. Оно тарабанит прямо мне в грудь.

– Улавливаю.

– Ну и… Ну и дурак! Придумал тоже! Ха!

Проорав ряд этой чухни, отталкивается и вырывается. Взглядом бешеным пронизывает.

Я закипаю в ответ.

– Раздеваешься?

– Нет!

– Лады, – выдаю почти спокойно.

И покидаю салон. Не зацикливаясь на частоте и высоте своего дыхания, стремительно обхожу тачку и дергаю пассажирскую дверь. Обхватываю кобру рукой, вытаскиваю наружу и закидываю на плечо.

Маринка включает сирену. Визжит на всю округу так, что если бы кто-то вздумал искать, решил бы, что я ее тут насильно приходую.

– Даня… – возмущается, едва бросаю на заднее сиденье.

Я притягиваю за собой дверь и выдаю:

– Ори, не ори – пока ты, на хрен, не кончишь, я тебя не выпущу. С этим гребаным первым пунктом пора прощаться.

– Ты придурок… – выдыхает кобра абсолютно растерянно. Именно сейчас выглядит пьяной. – Я не разрешаю тебе к себе прикасаться… Я… Я… – лепечет взволнованно. – Ты мне противен!

– Да-да, это мы уже выяснили, – ржу я.

– Даня…

Продвигаясь по сиденью ближе, задираю на ней платье. Поддеваю пальцами трусы. Шумно выдыхая, бомблю хрипами зависшую на миг тишину. Вскидываю взгляд, чтобы найти ее глаза и всмотреться в них уже внимательно.

– Готова? На счет пять, окей?

Маринка хватает губами воздух и, покусав их, тяжело сглатывает.

– Окей, – сдается, как всегда, резко.

Ждал именно этого. Знаю же, что только из-за своей кобро-кармы любит поорать. А я все-таки способен ее укрощать.

– Раз. Два. Пять, – и сдергиваю с нее трусы.

– Боже, Даня! – визжит на самых высоких нотах. – А где, блин, три и четыре? Ты дурак… – последнее совсем тихо, потому как я на нее наваливаюсь."

"Мечась взглядом между глазами и губами, ловлю дыхание. Прикидываю, насколько опасно снова ее целовать.

Зачем мне это? И ей зачем?

Заставить ее кончить могу без верхних лобызаний. Блядь, да, если по-чесноку, мог бы и, не снимая трусы, тупо пальцами. Но… Я горю каким-то странным огнем.

Что, если это пламя доберется до сети нервной системы, которую и без того рвет дикими разрядами?

Замыкаю искрящие провода клеммами. Локализирую ток.

И… Целую ее.

Если у каждого человека и, правда, есть душа, то моя в эту секунду совершает самоподрыв. Все оболочки лопаются.