Шатохин в этот момент медленно смаргивает, вероятно, в расчете унять в глазах жжение, и разбивает пространство рваным тяжелым выдохом. – Помнишь, мы с ним встречались? – продолжаю тарахтеть чисто по инерции. Сама себя уже не слышу, такой грохот в груди, в горле, в висках стоит… В каждом уголке моего тела! – Так я с ним все эти разы спала, Дань… По-настоящему, Дань... Ты отказался от седьмого пункта, а Никита вот – нет... Он, в отличие от тебя, не колебался даже… Так что все нормально, Дань… Не переживай, в общем...

Когда шагаю в сторону, чтобы обойти, он тут же дергается следом. Схватив меня за плечи, таким взглядом прожигает, что я коротко всхлипываю и задыхаюсь.

Потрясенный. Потерянный. Убитый.

– Сейчас… не врешь? – сипит с новыми для нас обоих интонациями.

– Не вру, конечно…

34

Не моя она…

© Даниил ШатохинЯ владею несколькими методиками, которые позволяют блокировать эмоции в критических ситуациях. Одну из них и использую в тот момент. Стягиваю все, что чувствую, в один чертов узел, обволакиваю нереальным количеством светонепроницаемой пленки и фиксирую в той части грудной клетки, которую легче всего контролировать – под сердцем.

Спокойно везу Маринку домой. На тех же холостых прибываю в родной котел разврата. В квартиру ехать не решаюсь, просто потому что там со мной тусовалась Чаруша. А в ебучем притоне Шатохиных по вайбу все стабильно мерзко.

Стоны и крики не стихают на всем пути моего следования в комнату. Сейчас они даже в тему, словно якорь, за который я и рассчитываю зацепиться, чтобы укрепить все то, что генетически с каждым годом все ярче цветет внутри меня.

Похрен, что в ванной выворачивает. Проблевавшись, на том же минусе чищу зубы и принимаю душ. Шагаю обратно в спальню, гашу свет и забираюсь в постель.

Застываю в плотном облаке мрака. Физически и психологически – недвижим.

Знаю, что узел нужно размотать и разобрать. Неотработанные эмоции – опасная штука. В том состоянии, что я их оставил, с течением времени они способны накалиться и взорваться, как Чернобыльский реактор. Либо же, при самом хреновом раскладе, образовать в моей груди гниющую зловонную рану.

Все понимаю, конечно. Но… Впервые в жизни испытываю какой-то непреоборимый страх: то, что запер – уже не вывезу.

Тело пробивает волной озноба. Я упорно сохраняю неподвижность.

А когда прикрываю веки… Вижу Маринку, и за ребрами случается обыкновенная вспышка. Она-то и пережигает важнейшие узлы. Распахиваю глаза, резко сажусь, но чертов сверток уже разваливается.

И вот тогда меня накрывает таким бешеным ураганом эмоций, только за голову хватаюсь. Ощущение, что череп треснул по тем соединительным швам, которые еще час назад казались навек спаянными, и мозги сквозь пальцы лезут наружу.