А потом… Ближе к обеду, когда у меня уже вроде как выбиты все пробки, раздается стук в дверь. Подхожу, открываю и… Удар в лобовое. Вдребезги.

Маринка… Маринка моя…

– Даниил, смотри, что за прекрасную гостью я тебе привел.

На гнусную похотливую рожу отца смотрю мельком. И этого хватает, чтобы пожелать на месте его четвертовать.

Хватаю Чарушину за руку и грубо тащу на выход.

– Даня… Дань… – пытается она что-то пищать по пути.

А я вслушиваюсь, тихо ли на периметре, будто не колоритные звуки ебли в этот самый момент можем уловить, а выброс миномета. Если ночью и первую половину дня от боли горел, то сейчас все отступает. Захлебываюсь стыдом, словно дерьмом на дне параши.

Маринка… Маринка Чарушина в моем доме.

Не дай Бог она узнает… Не дай Бог увидит…

И эти конченые извращуги… Не приведи Господь, коснуться ее посмеют!

– Даня…

Только выволочив ведьму за ворота, останавливаюсь. Там, конечно же, не гнушаясь матов, выплескиваю весь ужас, что кружит внутри.

– Какого хрена, Марин?! Какого хрена ты, мать твою, приперлась?! Никогда больше сюда не приходи! Слышишь, блядь? Никогда!

И обида ее ярая, и даже слезы в глазах не стопорят кошмар, что я проживаю.

– Почему? Что такого, Дань? Ты же к нам приходишь… Я тебя никогда не прогоняла… А-й-й… – вскрикивает, кривясь от боли. – Ты мне запястье сейчас вывернешь, дурак… Пусти, маньяк…

Отпускаю, конечно.

Упираясь ладонями в каменную кладку, со свирепой рожей блокирую проход. Умом понимаю, что мимо меня она обратно во двор не ринется, но все равно очкую и перестраховываюсь.

– Иди домой… Проваливай на хрен, Марин!

– Ну и пойду! Ну и пошел ты! – молотит меня кулаками в грудь, когда там и без того месиво. – Я тебя ненавижу! Ненавижу, Дань!!! Больше всех на свете!

– Отлично, Марин! Молодец!

– Чтоб я еще когда-то к тебе приблизилась… Да ни за что!!! Семь последних язв предпочтительней!

– Взаимно, Марин!

– Сволочь… Подонок… – горланит, продолжая меня избивать. – И кольцо мое отдай! Сейчас же снимай и отдавай!

– А вот ни хуя, Марин… Не сниму!

– Отдавай, сказала! Отдавай! Ты мне больше не жених, ясно?!

– Жених?! – выдыхаю это совершенно убитым голосом."

"И не знаю, что в этих словах сильнее страшит: само по себе существительное или отрицательная приставка, которую Чарушина относительно меня с ним использует.

– Больше нет…

– Уйди ты уже, а?! Исчезни, твою мать! – рявкаю так, чтобы точно ее испугать. – Не доводи, блядь, до края! Потому как, повторюсь, настоящей жести ты от меня еще не получала!

Она отшагивает. Застывает.

Смотрю на нее… И вновь адское пламя боли – все, что я чувствую. Все, чем мой гребаный организм дышит.

– Я тебе полдня звонила… Я тебе сказать хотела…

Сжимаю ладони в кулаки.

– Ты мне больше неинтересна, Марин… – давлю предельно сухим тоном, без всяких эмоций.