Мне кажется, или в его голосе проскользнула сталь, когда он произнес фамилию генерального? Я не решаюсь посмотреть, боясь подтвердить свои самые худшие опасения. Боюсь увидеть, как в его взгляде гаснет последний огонек тепла, сменяясь холодной брезгливостью. А еще — разочарованием и презрением.

— А сейчас вы… — Слава не заканчивает, давая мне возможность самой обозначить того, что между мной и Резником на данный момент.

— Мы… все, — мотаю головой. Господи, где была моя голова. Когда я соглашалась на ту поездку?! — Расстались.

— Угу. — На секунду Дубровский прищуривается.

Почему-то кажется, что. в его гениальной голове в эту минут складывается какая-то схема — как в покере, расклад карт в руке. Но в чью он пользу и есть ли там вообще место для меня — я стараюсь не думать. — Он тебя достает?

Смотри на карман моего пальто, как будто безошибочно угадывает, кто именно так истошно оттуда «выл». А я не хочу врать ему в глаза. Но и правду сказать не могу. Зачем? Чтобы втягивать Славу в историю, которая целиком и полностью — плод моего легкомыслия?

Поэтому выбираю самый нейтральный — скорее, самый малодушный вариант — и просто мотаю головой.

Типа, нет, все в порядке. Но чтобы не выглядеть совсем уж трусихой, все-таки добавляю:

— Ничего такого, с чем бы я сама не справилась.

На это Дубровский ничего не отвечает.

Не могу отделаться от мысли, что в эту минуту он точно так же как и я не хочет обижать меня враньем и делать вид, что верит.

— Я… я сейчас точно не готова ни к чему, Слава, — говорю я, глядя куда-то в сторону, на тяжелый, вросший в землю штырь фонарного столба. — Дело не в тебе. Я просто не готова. Ни с кем.

И, пока он обдумывает мои слова, добавляю:

— И не знаю, когда буду готова.

А ты… ты не обязан ждать.

Я прекрасно понимаю, что говорю.

Прекрасно понимаю, что фактически, ставлю… точку.

Хотя вряд ли можно поставить точку в конце не написанной истории.

Тишина давит, сгущается, становится почти невыносимой. Я слышу только собственное прерывистое дыхание и гулкий стук сердца в ушах.

— Мне нравилось обсуждать с тобой книги, — все-таки прорывается истеричная попытка сердца задержать хотя бы что-нибудь. Я ненавижу себя за это, но… мне правда нравилось разговаривать с ним.

Нравились даже его колкости, потому что они был настоящими, и потому что я в ответ не боялась так же честно говорить все, что думаю. И как чувствую. Мне нравилось быть живой. Позволять себе вещи, о которых я до него думала просто как о глупостях, которые мне уже «не по статусу». — И если ты не против… то…

— Предлагаешь дружбу, Би? — Слава наконец нарушает молчание, и голос у него на удивление спокойный, даже слишком спокойный, отчего по спине пробегает неприятный холодок.