Но потом перед глазами всплывает лицо Резника, его грязные обвинения.

Слова, брошенные Юлей в чат, о том, «кому еще сосет Франковская».

И я резко отстраняюсь, выставляя перед собой руку, как щит.

— Не надо, Слава. Пожалуйста.

Он хмурится. В серебряных глазах мелькает что-то похожее на обиду, но он отступает. Не сразу. Секунду еще борется с собой, я это вижу по напряженным желвакам на скулах. Но потом все же отходит к машине, скрещивает руки на груди и прислоняется к холодному металлу. Дает понять, что больше не сделает ни шагу, не скажет ни слова, пока я сама этого не захочу.

Молчаливый упрек, который бьет сильнее любой пощечины.

Я смотрю на него, и сердце разрывается на части.

Боже, зачем ты такой?!

Такой красивый, такой желанный, такой… запретный.

И этот розовый плюшевый паук, которого я зачем-то достаю из сумки и мну в руках, сейчас кажется каким-то нелепым символом нашей невозможной истории.

Тишина между нами становится почти осязаемой, густой и тяжелой. Я понимаю, что должна что-то сказать. Что не могу просто так развернуться и уйти, оставив его здесь, одного, с этим немым вопросом в глазах.

А вместо этого продолжаю пялиться на его расстегнутую куртку.

На узкий свитер.

Вспоминать, какая у него крепкая как будто каменная грудь, когда он прижимает меня к себе.

— Холодно, — голос у меня тихий, неуверенный. — Ты бы застегнулся.

Он криво усмехается.

— Я в порядке, Би. Не спрыгивай. Может, предложишь мне зайти?

Сначала даже почти киваю в ответ.

А потом «ловлю» отрезвляющий внутренний протест. Я слишком устала бороться. С ним. С собой. С этим проклятым влечением, которое сильнее любых доводов разума. У меня не хватит сил сопротивляться ему. И в итоге… я знаю, что будет, как только мы переступим порог.

Это настолько же очевидно, как и тот факт, что Дубровский до сих пор возбужден, а мои глаза, куда бы я не пыталась их спрятать, все равно это видят.

Это будет еще одна ошибка. Наверняка, чертовски приятная. Огромная, непоправимая ошибка.

Я задолбалась снова и снова ошибаться.

— Все повторится, Слава.

— Прогресс — ты начала называть меня по имени, Би.

— Ты знаешь, чем все закончится, если мы поднимемся ко мне, — упрямо стою на своем.

— Если ты переживаешь, что я на тебя наброшусь — то… нет.

 — Дубровский поглаживает пальцем колечко в нижней губе, даже не пытаясь скрыть, что вкладывает явный подтекст в эти слова. И мне даже в угадайку играть не приходится, потому что он тут же и признается: — По крайней мере до тех пор, пока ты сама об этом не попросишь.

Мы обмениваемся взглядами.

Я вспоминаю пошлые слова, которые он шептал мне всего несколько минут назад.

Краснею.

Дубровский это видит. На секунду кажется, что нарушит свое молчаливое обещание не трогать меня без согласия, но он даже с места не двигается.