И почему никто из «наших» ничего о нем столько лет не слышал?..»

Вопросов-то, вопросов!..

Она так и улеглась в томительной, саднящей ауре этих вопросов.

Но почему-то была уверена: утром, когда она проснется, она будет знать… Нет, не ответы на них – а то, как к ним, этим ответам, можно будет подобраться.

Глава 9

Идеальное убийство

Павел. Следующее утро, 8 января, 10.00За городом было чудесно. Ночью прошел мягкий снег. Я мысленно поблагодарил герра Лессинга за то, что он назначил мне встречу у себя в особняке на раннее субботнее утро.

Машины, как и их хозяева, отсыпались после Рождества, и от дома Любочки я домчался до поселка близ Алтуфьевского шоссе, где проживали господа Лессинги, за пятнадцать минут.

При свете дня, пусть и блеклого, поселок выглядел совсем иначе, чем позавчерашней ночью. Загадочные темные силуэты оказались недостроенными, брошенными коттеджами. Видать, их хозяева широко, по-русски, размахнулись, возвели костяк – да не хватило пороху на отделку. Однако некоторые дома выглядели обитаемыми. За одним из заборов лаяла овчарка. Заливисто хохотал ребенок. В другом дворе я углядел разряженную елку.

На ней мигали забытые гирлянды – странно было видеть это средь бела дня.

Вот и особняк Лессингов. Теперь я возвратился сюда легально, как званый гость. Снег, кажется, засыпал следы, оставшиеся после моей позавчерашней партизанской вылазки.

Я остановился у солидных ворот, вышел из «восьмерочки» и позвонил в звонок.

Ворота сами собой принялись распахиваться.

Я въехал во двор и подрулил почти к самому крыльцу особняка. Вышел. Авто запирать не стал.

На крыльце появился герр Лессинг. Он оказался здоровенным, холеным и загорелым мужчиной.

При взгляде на него сразу становилось ясно, что он вырос в краях, где по утрам молочница у парадного оставляет бутылку с молоком. И что ему никогда не доводилось пить пиво, разлитое «автопоилками» в пустые пол-литровые банки или пакеты из-под молока.

– Добры ден, господин Павфел, – поприветствовал меня супруг Валентины.

– Гутен таг, хер Лессинг, – протянул я ему руку.

– Возможно, мы будем говорить немецки? – живейше откликнулся Ганс-Дитрих.

Мои познания в немецком дальше «гутен таг», «хендэ хох», «швайн» и «цвай бир» не простирались, поэтому я сказал:

– Нет, спасибо.

– На английском?

Да он смеется надо мной, что ли? С аглицким дела у меня обстояли получше – но не настолько же, чтобы вести на нем допрос! Но ни тени усмешки на радушном лице господина Лессинга.

– Лучше по-русски, – отвечал я.

– Тобро пошшаловат.

Приглашение, как я понял, относилось одновременно и к языку общения, и к дому, потому что немец радушно распахнул передо мной дверь особняка.

Я прошел внутрь.