— Георгий Карлович, мои агенты получили информацию о главном ударе японцев! — выдохнул Ванновский. — Не скажу насчет пехоты и всего остального, но прямо напротив вашего корпуса они собирают почти 250 орудий!

Учитывая, что во всей японской армии насчитывалось около 440 пушек, эта цифра была еще внушительнее, чем можно было подумать. Однако Штакельберг не спешил впечатляться.

— И почему вы говорите это мне, а не главнокомандующему?

— Мы доложили Куропаткину, — пояснил я. — Но он сомневается, что враг станет так оголять все остальные направления.

Думает, что все это не более чем дезинформация.

— А вы?

— А я уверен, что добытые полковником Ванновским сведения верные.

— И как именно вы их добыли? — Штакельберг еще сомневался, но хотя бы пытался разобраться, что к чему.

— Вчера был сильный северный ветер, — глаза Ванновского сверкнули. — Мы воспользовались моментом и пустили в ночи лодки по Танхэ. Против течения, но по ветру — было рискованно, и все же у нас получилось. Обе плоскодонки прошли мимо японских позиций без единого звука, а потом ефрейтор Уткин смог осмотреть вражеские тылы в бинокль.

Информацию передал почтовым голубем со специальной отметкой и шифром, так что не сомневайтесь. Чужой бы так обмануть не смог.

— Значит, 250 пушек… — Штакельберг подкрутил усы. — Будет непросто, но мы не сдадимся.

Кажется, нам все-таки поверили, а дальше пусть все будет, как будет.

* * *Не помню, когда точно началось это сражение в нашей истории — в этой же мы не дали японцам обрести полную уверенность в своих силах, и те точно спешили. Еще в ночи под самое утро наблюдатели заметили движение вражеских колонн.

Естественно, те шли так кучно только вдали от линии фронта. На расстоянии в полторы тысячи шагов колонны разбивались на роты, взводы и отделения, а дальше передвигались уже россыпью.

Пушки тоже показывались, но небольшими группами, поддерживающими атаку пехоты — не больше. Я ждал натиска, того самого огневого вала, в котором мы убеждали Штакельберга, но его не было. Следующие три дня японцы лишь методично пробивали наши дальние позиции, пользуясь тем, что никто не собирался стоять на них до последнего.

Перестрелка — отход, еще перестрелка — еще отход, и так по кругу. Иногда вместо отхода тот или иной батальон шел в контратаку, беря врага в штыки и отбивая позицию или же, наоборот, неудачно напарываясь на вражеский огонь и снова отступая, на этот раз с приличными потерями.

Вся эта мелкая возня чрезвычайно выматывала — хотелось прекратить ее, нанести решительный удар, разметать врага, который словно сам не мог поверить, что ему полностью отдали инициативу.