А он почесал ногу, по-доброму улыбнулся мне и спросил:

— Ты коммунист?

Я расхохотался, и он опять заулыбался.

— Какого черта, — сказал я. — Ты сам же говорил, что я пуще всех в «Утренней газете» могу испортить любую беседу. Можешь ты себе представить, чтобы я стоял навытяжку перед центральным комитетом? Коммунист... да я — так тебя разэдак — всю жизнь голосую за социал-демократов.

У Тарна был в запасе еще один вопрос:

— Ты что-нибудь читал из того, что пишет Милан Кундера?[13]

— Он все больше пишет насчет пистона, — сказал я.

Тарн усмехнулся:

— У него есть еще и такое: «Борьба против власти — это борьба памяти против забвения».

Он повернулся и вышел, белый и худой, искать себе сигарету.

Пятница

4

— Но... они транспортуют лошадей на самолетах через Атлантический океан!

Я этого не знал.

— Моя сестра осталась там, в этом дерьме. Ее два раза таскали в комиссариат. Бьют ее палками и насилуют. Я должен ей помочь приехать сюда... но у меня нет денег на авиабилет. А деньги в Швеции есть. Лошадей на самолетах транспортуют через Атлантический океан! Я читал! Скачковых лошадей!

— Каких-каких? Скачковых?

— Да что за разница? Лошадей, и все! Скажи, разве человек не больше важен, чем лошадь?

— Скажу — да, конечно.

— Так почему же они возят лошадей на самолетах, когда возить надо людей?

— Позвони министру по делам иммигрантов. Он знает. Небось это правоверные лошади. А твоя сестра, она, поди, папистка и еретичка?

— Ты все шутишь. Когда ты без власти и когда ты ничего не можешь сделать, то ты все шутишь. Люди, у которых есть власть, никогда не шутят. Поэтому власть такая скучная, а которые ее имеют, такие зануды. Ну ладно. Дорогой amigo, что я могу для тебя сделать?

— Дорогой Зверь, querido compadre,[14]ты меня понимаешь, как никто. Ты читаешь во мне, как в открытой книге. Я хочу встретиться с тобой. Сегодня.

— Ты хочешь встретиться со мной. Сегодня.

Его голос звучал как эхо моего. Ни одна интонация не менялась. Он добродушно посмеивался надо мной, говоря в то же время без единого собственного слова, что ему все ясно.

Мы не виделись много месяцев. И вдруг я звоню и желаю тут же наложить на него лапу. Значит, дело спешное, очень спешное. И в то же время ему не говорят, о чем идет речь. Значит, что-то такое, что нельзя доверить проводам.

— На улице перед твоей работой, а? — сказал я. — Когда кончаешь?

— На улице перед моей работой, — донесся глубокий тягучий голос. — В четырнадцать, или в два, как говорят на других языках мира."

"Ну, на это уж я среагировать не смог. Слишком раннее было утро. Только угрюмо буркнул «чао» и положил трубку. Потом вылез из постели и включил кофеварку.

В «Свенскан»[15]не было ни строчки. Радио не сказало ни слова.

Юлле получил ярлык: самоубийца, а Швеция такая страна, где подобные бестактности обходят вежливым молчанием.