Он улыбался все время, когда в кухне была Кристина Боммер. Выглядел он как пират — пластырь у одного глаза, свежие синяки и нахальная улыбка.

— Ну и судьба! — спокойно сказала Джоан Боммер. — Погибнуть от руки какого-то помешавшегося на убийствах ирландца.

Она сидела прямо и аккуратно на своем хрупком стуле. Дым ее сигареты, колеблясь, уходил к потолку.

— Такое могло бы случиться у меня дома, на Энглси, в Англии. — Она чуть улыбнулась. — Но не в Таллькруген.

Кристина Боммер раздраженно грохотала чашками и тарелками, убирая со стола.

— Я считаю, что вы все равно должны заявить в полицию, — громко сказала она.

Она была так непохожа на свою невозмутимую, добрую маму. Я пощупал пальцами свои губы — они распухли, но уже по-новому.

— Понимаешь, нам накостыляли по дороге в полицейский участок, — сказал я. — Мы бы, может, и написали заявление, если бы Тарн нас поддержал. А он говорил, что так нам, мол, и надо.

Зверь пожал плечами, по-прежнему улыбаясь. Его глаза сияли жизнью и радостью.

— Не играет никакой рояли, — заявил он.

— Слушай, хватит этих выдумок, — предупредил я. — Люди говорят «роли»."

"Джоан Боммер вздохнула. Она медленно погладила свои седые волосы, неторопливо поправила какой-то локон. До слез все же было явно недалеко.

— Ну, нам пора уходить, — сказал я.

Она вежливо улыбнулась:

— Уже поздно. Вы можете сегодня переночевать здесь.

Кристина Боммер у мойки загрохотала посудой, как злая непогода с громом и молнией.

— Но, darling...

— Мама, ты же слышала, они хотят уходить!

Я поднялся.

Зверь осторожно соскользнул со стула, озадаченный и удивленный. Я поклонился Джоан Боммер, а Зверь легонько поцеловал ее в обе щеки. Мы вышли из кухни на веранду, где дождь колотил по железной крыше.

Кристина Боммер вышла вслед за нами, с кухонным полотенцем в руках. Она прикрыла дверь и яростно обернулась ко мне.

— Я тебе не давала никаких полномочий вершить какое-то там самовольное правосудие! — рявкнула она.

Я пригнулся и поджал больные губы, чтобы не отвечать ничего.

— Ты сделал этого несчастного человека инвалидом! Ты искалечил его жизнь! Ты его кастрировал и самодовольно считаешь, что действовал правильно!

Полотенце взлетело к ее лицу — она вытирала слезы, катившиеся по красным от злости щекам.

— Так вот знай, — громко и с расстановкой сказала она. — Я тебе никаких полномочий не давала. Я в такие игры не играю. Помни об этом, когда будешь хвастаться своей ловкостью.

Зверь смотрел на меня, разинув рот. Он просто не знал, что делать. Таким я видел его впервые.

— Ты такое же животное, как и они, — она почти кричала. — Как и тот, и полицейские, про которых ты думаешь, что с ними борешься. Ты такой же — бесчувственный, холодный и ограниченный.

Она заплакала, уткнув лицо в полотенце. Зверь посмотрел на меня.