Ох, распотешил…"

"Обер-шталмейстер поклонился, другой рукой, согнутой за спиной (Мите-то сзади хорошо видно), щёлкнул — и сразу подскочили два служителя, утянули усатую Фиму прочь.

Теперь дошла очередь и до Карповых — российская Юнона, ещё не доулыбавшись, повела взором с Мити на папеньку. Тот сглотнул, да и у Мити в грудной полости, где сердце, ёкнуло.

— А из этих кто? — спросила Екатерина. — Большой или маленький? Что они?

Папенька выступил вперёд, раскланялся изящным манером, заговорил плавно, мягко, самым лучшим своим голосом:

— Вашего императорского величества покорнейший слуга, отставной конногвардейский секунд ротмистр Алексей Карпов.

И чуть помолчал. Проверяет, не вспомнит ли его государыня, догадался Митя.

Нет, не похоже, чтоб вспомнила. Даже странно — такого красивого, приятного, и не вспомнить? Хотя что ж, она ведь старая уже, шестьдесят шестой год. В преклонные лета, как известно, умственная тинктура замедляет своё обращение, образуя в мозгу узелки и спайки, нарушающие стройность памяти.

— Вот сын мой Митридат, — продолжил папенька, указав на Митю, и тот низко, по-заученному поклонился. — Посредством каждодневных многочасных экзерциций я развил в сём чудо-младенце невиданную остроту ума и учёность. Митридат перемножает и делит любые числа с резвостью непревзойдённой. Столь же легко возводит числа в квадрат, извлекает корень, равно как производит и иные математические операции, ещё более сложные. А ещё, — здесь папенькин голос сделался совсем бархатным, — Митридат превосходнейше овладел тайнами благородной утехи монархов и мудрецов Востока. (Плавный жест в сторону шахматной доски.) И в сей игре ему нет равных, даже и среди признанных мастеров. А мальчику всего шестой годок…

Договорив приготовленную речь до конца, Алексей Воинович снова склонился, да так и застыл в благоговейном изнеможении. Митя вздохнул. Ничего не шестой, это уж папеньку занесло. Через полтора месяца сравняется семь.

— Такой крошка, а знает шахматы?

Touche![2] Клюнула! Государыня повернулась всем своим грузным телом, отчего нога, покоившаяся на скамеечке, соскользнула на пол.

— Ой!

Екатерина болезненно поморщилась, вскрикнула.

Из дальнего угла, расталкивая дам и кавалеров — будто фрегат, рассекающий волны, — к столу ринулся смуглый человек в расшитом позументами морском мундире.

— Сьто, матуська, нозька болит? — закричал он, смешно коверкая слова. — А вот он я, твой верный Козёпуло, и волсебная водитька со мной!

Выхватил из преогромного кармана склянку с ядовито-лиловой жидкостью, бухнулся на коленки, осторожно снял туфлю и стал порхать по распухшей ступне ловкими жирными пальцами — мазать, тереть, мять, приговаривая что-то под нос на непонятном наречии.