Когда Гуличи облетела весть, что нелюбинский председатель забрал с вокзала беспризорного Троху, понесли в дом Марьи Сидоровны у кого что было: штанёнки, зипунок, перешитую гимнастёрку. Вот только с обувью вышла промашка. Где её нынче возьмёшь, обувку? Всё донашивали сами. Пришлось Трофиму обувать свои, на три размера больше, солдатские сапоги. Кондратий Герасимович почистил их своей фронтовой щёткой, помазал гуталинам. Правда, руки пришлось всё же приложить – немного ушил голенища, чтобы сапоги на ноге не болтались. Ничего, ещё походят по дорогам, послужат до лучших времён.

Вот только когда они наступят, эти лучшие?

До вечера они объехали шесть деревень, почти всю округу. Заночевали в Красникове, у троюродной сестры Кондратия Герасимовича.

Агриппина Михайловна жила с дочерьми в землянке. Деревня была сожжена. Только-только начала отстраиваться.

– Воротится Вася, начнём и мы хату рубить, – с надеждой вздохнула сестра, глядя на усадьбу, разработанную под огород.

Вокруг печи бурели картофельные ветки, зеленела капуста и морковная ботва. Неподалёку белел шестью добротными венцами свежий сруб.

На углах сидели двое, старик и подросток. Старик зарубал угол, а мальчик ему поддерживал на ваге и перекатывал, когда и куда надо, бревно. Старик то бранился на своего напарника, то похваливал его, посмеивался.

– Клинушек, клинушек подбей, – подсказывал старый малому. – Во-от! Во-от! Клин плотнику товарищ! Без клиньев и кафтана не сошьёшь. Так-то, Пятрович! Живей, Пятрович! Эх, хорош у меня напарник! – И старик улыбался беззубым ртом.

Петровичу было лет двенадцать, голенастый, как молодой скворец, вихрастый, нестриженый.

Отец, видать, на фронте. Если живой, то ещё ладно, дождётся вихрастая голова папкиных рук. А если уже лежит за божницей казённая бумажка: ваш муж такой-то, там-то, тогда-то…

Кондратий Герасимович поздоровался с плотниками и сказал Трофиму:

– Присматривайся, запоминай, скоро и мы с тобой к дому приступим. Во, гляди, как ловко Пятрович управляется!

Старик проворно спрыгнул с угла, подошёл, поздоровался. Развязал свой кисет, отмахнувшись от нелюбинского угощения, сказал:

– Вот слухай, что скажу. Дочкá твоя в Нивках жила.

Зиму там пробыла. Потом её в детский дом забрали. В Смоленск.

– Откуда знаешь?

– Знаю. Я, брат, то знаю, что тебе и сестра твоя не расскажет. Хрипа-то молчит. Молчит? – Старик так и метнул на Нелюбина свой быстрый взгляд, словно топор в сырое бревно всадил. – Ну вот. А ты её и не пытай. Ей молчать надо. Мы тут оккупацию переживали, натерпелись всякого. А Хрипа при немцах служила. При ихней кухне. Девок-то надо было чем-то кормить. Так что искать тебе дочкý надо в области. Там.