Она была благодарна ему, что он не позволил ей идти осматривать обоз и, возможно, уберёг от смерти. Но разговаривать об этом было нельзя.

– Я ещё пару фляжек принесла, – призналась она.

– Какая ты молодец! Спасибо тебе, Глаша, за службу, – засмеялся Воронцов. – И – милости прошу на новоселье.

Воронцов откинул плащ-палатку и пропустил санинструктора вперёд.

Посреди землянки за дощатым столом сидели офицеры. Комбат, двое танкистов, артиллеристы, командир кавалерийской сотни. Воронцов даже не успел запомнить их имён и фамилий. Все эти дни и ночи прошли в крайнем напряжении. И вот, кажется, с окружённой группировкой покончено.

После атаки танкистов лес обработали штурмовики, и через несколько часов на позиции Девятой роты вышли остатки окружённых. Несколько групп приняли на других участках, в том числе и на дороге.

Пленных разоружали и направляли в тыл, в деревню, где их принимали люди из Смерша.

– Заходи, Воронцов! – сказал капитан Солодовников. – Заходи, хозяином будешь!

Потом, когда выпили и закусили и вышли на свежий воздух, комбат спросил Воронцова:

– А ты что, с нею, со своим санинструктором, посты, что ль, ходишь проверять? То просил её забрать в тыл, то…

Воронцов засмеялся.

– Да нет, Андрей Ильич, я по-прежнему настаиваю на переводе старшины Веретеницыной в тыл. Хватит с неё. С обязанностями санинструктора в роте вполне справляется ефрейтор Екименков.

– Ладно, сено-солома, подумаем. Вижу, бережёшь её.

– Можно сказать, и так. Но только потому, что – женщина. Мы тут, на передовой, теперь и сами справимся.

– А раньше не справлялись…

– Да выходит, что нет.

– Буду на тебя представление писать, – сказал вдруг комбат. – На капитана. На повышение. Хотя, честно скажу, расставаться мне с тобой не хочется. Закончишь войну комбатом. Сколько можно в ваньках-ротных ходить? Скоро конец.

– Думаешь?

– А что тут думать? Видишь, как пошло. Все фронты задвигались. И немец уже не тот. Ротами да взводами выходили. Понурые, небритые, грязные, вонючие, как псы. Раньше такого не было.

– Было. Только с нами.

Во взводах над ходом сообщения стоял сизый дым. Пахло жареной картошкой.

– Балуешь ты своих, – заметил капитан Солодовников. – Костры разожгли. В Седьмой и Девятой этого нет. Смотри, Сашка, солдат развинчивается быстро. А завтра в Европу входить. Польша. Братский народ освобождать будем.

– Этого народу, братского, я под Москвой и Смоленском уже повидал. В немецкой форме. А знаешь, Андрей Ильич, как мы их различали?

– Кого?

– Немцев и поляков. Если сапоги начищены – немец. Если в рыжих ходит да корявых – поляк. Или другой какой союзник.

– Некогда им сейчас сапоги чистить. И немцам тоже.

– Братская Польша.

– Политика… Это, Сашка, уже политика. Ну её, сено-солома!..