Судорожно втянув в легкие как можно больше воздуха, Ирина тоже закричала:

— Я болела не за конкретного человека, идиот, а за всех твоих соперников! За всех вместе взятых! Просто в глубине души надеялась, что кому-то из них посчастливится сломать тебе руку или ногу, и ты просидишь с гипсом дома до конца учебного года! Пропустишь выпускной, и я никогда, НИКОГДА тебя больше не увижу! Потому что ты достал меня уже за одиннадцать лет! Потому что бесишь! Потому что эти девять дней, пять часов и пятнадцать минут твоего отсутствия были лучшими в моей школьной жиз…"

"Он не дал ей договорить. Проскрежетав что-то вроде: «А ну, иди сюда, мелкая сучка», Красницкий стремительно схватил Ирину за талию и одним резким движением яростно дернул на себя. Буквально впечатал их тела друг в друга. Свое — натренированное, жесткое, в ее — податливое и мягкое.

И крепко зажмурился отчего-то, рвано выталкивая воздух из своей груди. Пискнув от испуга, Синицына попыталась освободиться.

Толку ноль. Неподвижный камень. Застывшая глыба.

Зато оживились их молчаливые наблюдатели.

Одноклассники переполошились не на шутку, ибо никогда ранее Слава не распускал руки. Ирине позволял все! В ответ же никогда не прикасался.

До сего момента.

Нет. Боли ей он не причинял. Просто крепко прижимал к себе, удерживая за талию. Так крепко, что приходилось сражаться за каждый новый глоток воздуха. Так, что не шелохнуться. Так, словно раздавить хотел.

Первой отреагировала Ленка.

— Ты совсем сдурел? — завопила подруга не своим голосом. — Одно дело, ваши ссоры дебильные, к которым мы все давно привыкли. И совсем другое… вот это вот! Прекрати немедленно! Сделаешь ей больно — убью!

— Дружище, ты чего? — подключился Ромка Чернев, хороший приятель Красницкого. — Это ж всего лишь Синичка! Отпусти ее!

— Да у них тут по ходу брачные игры намечаются! — с истерическими нотками в голосе взвизгнула Наташка Пылева. — Может, нам всем выйти вообще?

Игнорируя одноклассников, Вячеслав распахнул веки и уставился на Ирину, точно одержимый:

— Скажи, что пошутила!

Настырно хмыкнув, она уперла кулачки в его каменный торс, пытаясь оттолкнуть.

— Отпусти!

— Нет! Пока не скажешь!

— Вот еще!

— Ну, значит, постоим! Как тебе в моих объятиях, Синичка? Нравится? Не жмет?

— Меня сейчас вырвет!

Он наклонился к ее уху, вынуждая замереть подобно мыши перед удавом, и тихо-тихо прошептал:

— Чертова лгунья! Думаешь, не слышу, как сердечко стучит?

— Это от страха, придурок!

— Нет, — вновь опалил ее кожу своим горячим дыханием, пробуждая к жизни тысячи нервных окончаний, — ты — дикая! Ты никогда меня по-настоящему не боялась! Давай уже! Одно слово, и я отпущу!

Вячеслав был прав — сердце Ирины так надрывно колотилось за ребрами, что уши закладывало от рева собственного пульса.