– И ты соглашаешься?

– Пока держусь, Алексей Николаевич. Некогда, мол, надо сначала коммерцию наладить. Вся Котяшкина деревня теперь ко мне ходит. Три-четыре банды заклады несут, так, по мелочи.

– А ты?

– Я принимаю и отношу в ломбарды. Получаю там залоговые билеты и продаю ростовщикам. Налетчикам выходит половина стоимости, и они довольны. Мне достается двадцать процентов – жить можно.

– И пить перестал, я вижу?

– Некогда! Кручусь как белка в колесе.

Форосков похихикал, потом сказал серьезно:

– Что от меня требуется, Алексей Николаевич? А то надоело уже на эти рожи глядеть.

Я как полк запасной руки – в бой хочу.

– Считай, что дождался. Мы поселили тебя в Котяшкиной деревне, чтобы найти банду Савоськи. А он вдруг сам попался, без твоей помощи. Теперь нам интересен один дом на Лаврентьевской улице.

– Это возле Введенской площади? Далековато… Как же я туда проникну?

– Наизнанку вывернись, а проникни. Там живет любовница Тугарина Змея, главного в картеле по силовым акциям.

И Алексей Николаевич рассказал Фороскову то, что знал сам.

– Видишь, как закрутилось все? – завершил он свой рассказ. – Они начали заметать следы.

Второй склад сожгли, товарищество «Оборот» закрыли, Ванда предупреждена, и к ней теперь на кривой козе не подъедешь. А Швенцерова – наш козырь. Никто не знает, что налетчик, упаси господь, разболтал о ней перед смертью. Можно ловить Тугаринова, как рыбу на крючок. Вот только как узнать, когда Змей там бывает?

Форосков задумался:

– Лаврентьевская улица… Там ведь поблизости фабрика Товарищества шелковой мануфактуры? А через реку – исправительная тюрьма. Так?

– Так. Но что с того, Петр Зосимович?

– А вот что. У Канахистова остались непроданные коконы.

Ворованные, конечно… Бенгальские и ломбардские, ценная штука!"

"– Как же мы их при обыске не нашли? – удивился коллежский советник.

– А Гаврила их у тестя прячет, на Стромынке. Там товару тысяч на семь, жалко куш терять. Но Гаврила боится их продавать. Ему теперь как осведу надо на это у сыщиков разрешения просить. Тут-то они и узнают про коконы. Может и еще что-то выплыть, чего он опасается.

– Ну. Нам с этого какая выгода?

– Стромынка, тюрьма, шелковая фабрика – все близко друг от друга. И Лаврентьевская улица там же неподалеку.

Я сделаю аферизм. Предложу Канахистову продать коконы на фабрику. Семь тыщ-де выручу, шесть тебе, а одну мне, за труды. Думаю, он согласится.

– Не факт, – возразил Лыков. – Он должен тебя опасаться, что ты его сыскной полиции выдашь. Какие тебе коконы после этого?

Форосков улыбнулся:

– Я среди Гаврилы Матвеевича пропаганду развел. Жизнь свою всю ему рассказал.

– Прямо всю?

– Как есть, до двенадцатого колена. Он считает, что я жулик. Попался легавым, пришлось расписку дать, но в душе остался жулик.