Я не желала воротить прошлое, даже не так, нет, я не желала, чтобы это прошлое воротил Матвей. Не хотела, чтобы пачкался об эту грязь. И я просила оставить, просила не лезть и забыть то, что было, но по одному лишь взгляду понимала, что он не услышит, что он все решил.

Мне дали понять, что в этом вопросе мое мнение не учитывается, а после он просто хлопнул дверью. Появился лишь на следующее утро, чтобы переодеться и снова исчезнуть. Даже не смотрел на меня, а я и слова произнести не смела, просто смотрела на него молча, сдерживая слезы.

Потому что опять все испортила и понятия не имела, как все это исправить.

Я ведь обещала больше не устраивать сцен и нарушила данное слово. Всего за несколько дней мы стали чужими, совершенно чужими. В его взгляде больше не было того восторга и обожания.

Он больше не улыбался этой своей особенной мальчишеской улыбкой, предназначавшейся только мне одной, а спать и вовсе уходил в другую спальню. Я же заливала слезами подушку не в силах взять себя в руки и поговорить. Попросить прощения в конце концов.

Так прошла неделя. За ней другая.

Одним из вечеров, вернувшись домой, он сухо сообщил, что отвезет меня в клинику на полное обследование, просто поставил перед фактом, а на следующее утро, собрав небольшую сумку с моими вещами, молча отвез в центр.

— Лара, вы меня слушаете?

— Да, простите, я все слышала, — сказано это было без особого энтузиазма, как-то все равно было.

Ничего не хотелось. Матвей не появлялся с тех самых пор, как привез меня в центр. Писал только. Ничего лишнего, лишь справлялся, все ли в порядке. Хотелось кричать, потому что не все в порядке, от боли и неведения в пору было лезть на стену, но каждый раз пересиливая себя, я писала короткое «да», на которое не получала ответ.

А что, собственно, отвечать. Мы все друг другу сказали.

— Вас отвезут в палату, сегодня мы вас выпишем, Матвея Александровича я предупредил.

А надо ли меня выписывать? Нужно ли снова забирать в тот дом, когда все рушится, словно карточный домик. Рушится, потому что я позволила себе слабость, снова. Потому что позволила себе очередную истерику, которая, должно быть, стала последней каплей. Для него. Для нас…

Пустая палата встретила меня гробовой тишиной, а ведь все могло быть иначе. Мне лишь нужно было промолчать, а не накидываться с вопросами и обвинениями.

За собственными размышлениями не сразу заметила, что в палате я больше не одна. У двери стоял Матвей.

— Привет, — поджав губы, подняла на него взгляд. Ответа не последовало. Мужчина буравил меня взглядом, рассматривал, словно видел впервые, с ноткой презрения во взгляде. Или мне показалось?  Легкая усмешка на губах, слегка выгнутая бровь. Он стоял, опираясь плечом о дверной косяк и молчал. Что-то странное было в его позе, мимике, взгляде. Что-то чужое.