И если уж деревня заболела да скоропостижно померла, то и колдуну ничто не мешало. Хотя и не факт – они же потчуют себя всякими отварами, снадобьями… умеют, хм, предохраняться. Но даже если выжил – чахнуть дальше одному на проклятой территории?.. Не знаю, не знаю. А ты уверена, что это деревенский колдун?

– Предполагается, – кивнула Катя. – Имелось в нем нечто магнетическое.

– Озадачила ты меня, – пожал плечами писарь. – Со старожилами бы тебе надо потолковать…

Как ни странно, но более толковую информацию предоставила бабка Василиса, когда огородами они вернулись на «пепелище».

Бабка была добренькая, поскольку, как воспитанные люди, они заскочили в местную лавчонку, накупили консервов, хлеба, сыра, и в данный момент Максим с мрачной физиономией выгружал покупки на стол.

– Да что ж вы сразу не сказали? – всплеснула руками бабка. – Знаем мы про Чахловку и про Мансурово знаем… Вам же к бабке Аграфене надо – через два дома доживает, на той стороне. Совсем она старенькая, лет, почитай, за девяносто. Но память у бабки знатная – всю свою жизнь помнит, любые даты, события. Зайдите, если не боитесь – Аграфена любит поболтать.

Смотрите только, чтобы не заболтала, а то она может.

– А чем же знаменита Аграфена, бабушка Василиса? – тут же сделалась кошечкой Катя.

– Так она же и сбежала с семьей из Чахловки, когда там люди подыхать стали! Просочились через кордоны, в Мансурово убегли, а потом полгода в лазарете лежали – проверяли их все, не зацепили ли смертельную заразу.

– Так если ей за девяносто… – Катя пошевелила губами, – то в девятнадцатом она совсем крошкой была?

– А как же, – хмыкнула Василиса. – Уж точно не было ей девяносто. Так и осели после в Астаховке.

Отца-то ейного буквально через год на лесосплаве бревнами зажало, а мать Фенькина аж до тридцатого дожила, с Федотом из Гремячинской артели снюхалась, в стогу уединились, а Гришка – Фенькин воздыхатель – сгоряча и подпалил стог. Помню, как полыхало… Любовнички обуглились, а Гришку-придурка – в Оху на рудники… А Фенька с тех пор одна жила, дважды замуж выскакивала, дважды вдовой оставалась. С той поры и чурались ее мужики – словно Дьяволом меченную. Так что вы поосторожнее с ней…

Но чем-то бабке Аграфене эти двое понравились.

Худое, донельзя морщинистое, согнутое клюшкой существо в цветастом платочке, приложив трясущуюся длань к уху, выслушало посетителей, потом подвело их к свету, еще раз осмотрело слезящимися глазами.

– Садитесь, – проскрипело, показав на лавку. – Сама-то я не помню, как мы в Чахловке жили, чего мне тогда было – годиков пять, а вот маманькины рассказы о тамошних обитателях помню хорошо…"

"И снова Катя хотела казаться невозмутимой, и снова ей это не удавалось – глаза блестели, ноздри раздувались.