Вдобавок к имеющейся у него на висках седине…

Нет, если он прямо сейчас не проснётся, то я, наверное, и сама поседею.

— Просыпайся! — с новой силой принимаюсь трясти его бесчувственное тело, а затем неожиданно для себя отвешиваю ему звонкую пощечину. — Вставай, герой хренов!!! Тебя последний подвиг заждался!

… и с огромным облегчением вижу — подействовало.

Вздрогнув, Морозов то ли гневно, то ли раздражённо морщится. А из его плотно сжатых бледных губ вырывается невнятный стон, который звучит для меня сейчас приятнейшей музыкой.

— Что за… — густые ресницы с заиндевелыми кончиками приподнимаются, открывая синие глаза. Мутные и расфокусированные, как у пьяного. Или как у человека, который просто адски устал. — Ника… ты чего тут… буянишь…

— Вставай! — выдыхаю я и добавляю дрожащим голосом: — Я нашла твой туристический домик! Ты в курсе, что это землянка вообще? Хоть бы предупредил, что крыша у нее в высоту от горшка в три вершка!

— Забыл, — Морозов трясёт головой, сбрасывал опасную сонливость, и медленно выпрямляется. — Веди меня, звезда моя…

У меня вырывается истерический смешок.

— Теперь я ещё и звезда?

— Ага. Путеводная…

Вместе мы кое-как добираемся до снежной ямы с дверью, поддерживая друг друга, словно два инвалида. И внутрь даже не входим, а вваливаемся вместе с кусками налипшего на нас льда и снега. Крохотный огонёк оставленной мной свечи всё так же горит на столе, дружелюбно и трепетно. Жаль, что обогреть весь домик целиком он не способен.

Я с трудом закрываю дверь и в изнеможении приваливаюсь к ней спиной. Что делать дальше, понятия не имею…

Зато Морозов, похоже, даже в своем не вполне адекватном состоянии готов раздавать приказы.

— Там, за подсобкой, выход в пристройку с баней, — хрипло сообщает он и, пошатываясь, останавливается возле груды ковриков-пенок. — Только не знаю, как там с дровами. Сейчас…

— Посмотрим! — я устремляюсь в указанном направлении даже раньше, чем он успевает договорить. Слишком уж опасаюсь, что с ним что-нибудь случится там впотьмах в таком состоянии.

Подсобная дверь видна только вблизи, очень уж в землянке сумрачно. Особенно в том углу, где она находится. Фонарик уже почти совсем разрядился, и я задерживаюсь, чтобы расставить по дороге ещё несколько зажженных свечей в граненых стаканах.

В их мягком освещении наше убежище приобретает неожиданно романтический флер. Даже грубый стол кажется гораздо привлекательней, чем в прежнем скудном антураже.

…а уж о самом Морозове и говорить нечего, мелькает у меня провокационная мысль, когда я оглядываюсь на его неподвижную высокую фигуру. Романтический герой как есть!

Он смотрит мне вслед, и слух улавливает отзвук его тихой усталой усмешки…

А потом он направляется за мной.