Но, как человек умный, наблюдательный, вы наверняка что-нибудь заметите.

– Простите, что?

– Ну, может быть, что-то ускользнуло от Шнейдера или от Яхонтова. А может быть, вы придете к другим выводам. Я заеду к вам часиков в пять. Устроит?

– Буду ждать!

– Адрес знаете?

– Нет.

– Угол Фонарной улицы и Глухого переулка, дом Глазунова. Третий этаж.

В квартиру никого не пускали – продолжался полицейский осмотр. Но Тоннеру повезло: вход в подъезд охранял квартальный надзиратель Каменев, с которым он был знаком. Приветственно кивнув и дежурно поинтересовавшись здоровьем, Илья Андреевич без труда попал вовнутрь.

Пройдя по короткому коридору, Тоннер толкнул дверь в спальню. На широкой кровати под простыней покоился Ухтомцев, подле него на полу лежал Баумгартен, шею которого обвивал кусок веревки.

– Илья Андреевич! – следователь Яхонтов радостно всплеснул руками, заулыбался, но глаза его, словно маленькие острые стрелы, так и вонзились в Тоннера.

С виду не скажешь, что Петр Кузьмич седьмой десяток разменял. Фигурка сухонькая, поджарая, волосы не по годам пушистые, светло-русые, поэтому седина незаметна.

– Добрый день! – поздоровался Тоннер.

– Здрасте! – довольно плотный Шнейдер умудрился каким-то образом спрятаться за спину Яхонтова, Тоннер его даже не сразу заметил.

– Здравствуйте! – сухо кивнул Илья Андреевич.

– Какими судьбами? – ласково поинтересовался Яхонтов.

– Барон был моим пациентом…

– Ах, вот как! Жаль, не знал, а то бы непременно вас вызвал! Ну, раз вы лечащий врач, проясните-ка один момент. У барона на правой руке повязка, а под ней огнестрельная рана.

– Знаю! Барон вчера чистил пистолет, а тот случайно выстрелил…

– Хм! Значит, руки на себя наложить еще вчера задумал, да духа не хватило.

– Предполагаете самоубийство?

– И не только я! Тут с утра все перебывали. И полицмейстер, и даже обер…

– Насильственную смерть исключаете?

– Напрочь! Никаких следов борьбы! А как, простите, без борьбы молодого, здорового мужчину, абсолютно трезвого, судя по запаху изо рта, можно подвесить? А? Нет, он это добровольно сделал, сам. Протянул через крюк от люстры веревку, завязал петелечку, встал на креслице, оттолкнул ножкой – вон оно, креслице, у окна валяется, – и покинул наш мир!

– Надо иметь вескую причину, чтобы решиться на такое, – заметил Тоннер.

– Говорят, барон недавно друга сердечного потерял, сильно переживал, убивался. Предполагаю, что не вынес горя и…

– Но почему здесь? Зачем он вообще сюда приехал? Ночью…

– Сие известно! Антон Дитрихович вчера нанял монахов, чтобы те помолились здесь за упокой души Ухтомцева. Но те, узнав, что граф содомит, наотрез отказались.