А впрочем, на допросе подмастерье столяра ничего толкового не сказал. Сперва спьяну вовсе понять не мог, чего требуют от него, а как протрезвел – клялся, что девицу никогда не видел и вообще лавку с вечера не покидал. Вспомнил, правда, что ночью коляска тихо да неспешно проехала мимо витрин – черная коляска с поднятым верхом, запряженная парой гнедых. Хоть и редко на их улице такие экипажи бывают, он значения не придал. А больше и не было ничего.

К ночи судебный медик окончил вскрытие да подтвердил, что девушка действительно была изнасилована перед смертью. И большинство ее ссадин оставлены не менее трех суток назад.

Ее похитили и держали где-то прежде чем удушить – а нынешней ночью оставили на той улице.

Очевидным стало, что хозяина лавки, как и его подмастерье к происшествию не причастны. Той же ночью их отпустили на все четыре стороны. Полицейские же чуть не до полуночи были на ногах. Даже Образцов. Заглянув к нему за какой-то надобностью, Кошкин увидал на его столе початую бутылку водки и отметил совершенно растерянный взгляд:

– Вернулся он, Степан Егорыч, – столь же растерянно произнес Образцов в пустоту.

 – Почитай уж три года о нем ни слуху ни духу – а теперь вернулся…

* * *

Безусловно, впечатлило все виденное за сегодня и Кошкина. Он долго служил в полиции – сперва в уездной, потом в столичной, теперь вот здесь – и многое за все годы успел повидать. Вот только привыкнуть к этому нельзя. Каждый раз как в первый вставал вопрос – зачем. Зачем творится подобное на земле, и зачем он, Кошкин, глядит на это? Должно быть, как скажет себе четко и определенно, что не хочет никогда более в жизни своей подобного видеть – тогда и конец и ему придет… И Кошкин чуял, что скоро это случится, очень скоро.

Ежели домой поедет – напьется непременно.

А что еще хуже – снова начнет писать письмо. В Петербург. Светлане. Кошкин солгал тогда Риттеру: он писал ей, не раз писал. Вот только до почты те конверты так и не добирались. Стоило проспаться, он рвал их или безжалостно бросал в печь. И сам себя ненавидел за то, что в минуты слабости все на свете – и гордость свою, и все, что имел, и себя самого готов был отдать, лишь бы хоть раз заглянуть в глаза ее – зеленые, бесстыжие, русалочьи.

А потому домой он нынче не поехал. Через силу, превозмогая усталость, отправился в архив. Собрал все дела, что касались жертв душителя – а их оказалось, ни много ни мало, четырнадцать.

Большинство девушек были неопознаны. Захоронены без имени, и все, что осталось от них – фотокарточки, отснятые судебным фотографом, описание примет, обстоятельств нахождения тела да – изредка – горстка личных вещей, что так же хранились до поры до времени в архиве."

"Из четырнадцати несчастных трех все-таки смогли опознать.