Шел в темноте, возможно, спешил, нога соскользнула, неловко попала в эту выбоину, и перелом лодыжки обеспечен.

Мышильда пришла к такому же выводу.

— Очень правдоподобно, — кивнула она. — Только вот на кой черт ему было сюда лезть, если не за нашими сокровищами?

— Еще один троюродный? — усомнилась я. — А что, если это Ленкин ухажер? Ну тот, кого пришли арестовывать, когда пожар уничтожил наше родовое гнездо? Очень похоже: два паспорта, записка, в которой фигурируют два прозвища, Боцман и Мотыль. Торопливость, из-за которой он ногу сломал…

Мышильда опять согласно кивнула, чудеса, да и только.

— Очень похоже. Только отчего он умер в таком случае?

— Он мог задохнуться угарным газом, огонь бушевал даже в подвале, ты сама видела, как полки обгорели.

— Чего ему было задыхаться, если выход совсем рядом? Здоровый мужик даже со сломанной лодыжкой вполне сможет проползти эти несколько метров, тем более что речь идет о собственной жизни.

— Выполз бы он, и что? Стал возле реки «караул» кричать? Чтобы милиционеры услышали и с собой прихватили?

— Положим, он не хотел выползать, но устроиться возле решетки, чтоб свежим воздухом подышать и не задохнуться, просто обязан.

В словах Мышильды была железная логика, но отказываться от удобной версии мне не хотелось.

— А если он, сломав ногу, потерял сознание от боли? Упал и лежал, а тут угарный газ — и кончина от удушья.

Сестрица скривилась, но все-таки неопределенно сказала:

— Может быть.

— Надо узнать имя Ленкиного возлюбленного и отправить Иннокентия Павловича на разведку. Когда человек делом занят, всякие глупые мысли его не посещают, так что работа ему на пользу.

— Хорошо, — ответила Мышильда. — А сейчас пойдем отсюда. Надоел мне этот склеп до смерти.

Мы вышли и тщательно заперли за собой дверь, оставив рюкзак в подземелье — надобности сейчас в нем не было.

Только-только мы вылезли из подвала, как увидели Евгения. Он сидел возле шалаша и пытался придать туловищу Михаила Степановича сидячее положение. Туловище сидеть не желало и попеременно заваливалось то вправо, то влево. Поначалу я решила, что объясняется это обильным возлиянием, но, приглядевшись, поняла, что все не так просто. На лбу предпоследнего наметилась выдающихся размеров шишка, глаза были сведены к переносице, а всю картину завершала блаженная улыбка, точно приклеенная к физиономии.

— Что это? — удивилась Мышильда.

Увидев нас, Евгений вздрогнул и выронил Михаила Степановича. Тот упал головой на телогрейку и отчетливо сказал:

— Ой, — а мы вздохнули с заметным облегчением.

— Вы где были? — удивился Евгений. Из этого вопроса я заключила, что подпол он обследовал, оттого соврала, слегка стыдясь:

— Купаться ходили. Жарко.