Вода стекает по ее ресницам, немного пачкает макияж и смывает напускную холодность.

— Осталось последнее, — развиваю мысль. А ведь хотел поговорить о другом. Серьезно разложить все по полочкам, препарировать ее и себя, показать, что где-то внутри мы накрепко срослись нервами. Все планы коту под хвост. Ее губы в дожде творят со мной просто невероятные вещи, хоть Полина даже не шевелит ими. — Стать хорошей любовницей.

Я жду, что она «услышит» меня, но пауза угрожающе затягивается, словно пружина в заводе часов. Дурной знак. И я, ожидаемо, совсем не успеваю подготовиться к последствиям, потому что моя Пандора взрывается к чертовой матери, и от ящика, в котором пряталась столько дней и ночей, остаются только щепки.

— Мне не нужна твоя жалость! — контузит меня громким криком, бьет таким чистым концентрированным гневом, что почти причиняет физическую боль. — Не нужны твои попытки стать правильным мужем! В чем дело, Адам? Ты же никогда не притворялся. Зачем сейчас начинать? Только чтобы отблагодарить? Не старайся: я наврала все до последнего слова. Мы деловые партнеры, ты отец моего ребенка и так уж вышло, я в полной зависимости от тебя. Считай, что просто защищала свое благополучие и будущее сына.

Она тяжело дышит, вода стекает по подбородку в ложбинку на груди. Ткань уже намокла и соблазнительно облепила кружевной бюстгальтер. Это заводит даже сильнее, чем если бы Полина стояла передо мной совершенно голая, и мысли разом стекают ниже пояса.

— Оригинальный способ сказать, что ты меня любишь, — говорю в ответ на ее гневное заявление.

— Как-то много слов, не находишь? А как же коронное: «У тебя истерика» или «Остынь, Полина»?

Хоть бы не рассмеяться ей в лицо, так хочется подразнить злую кошку. Но все равно делаю приглашающий жест и лениво говорю:

— Остынь, Полина.

— Издеваешься? — с новой силой зажигается она.

— Всего лишь даю то, что ты хочешь."

"— Я хочу тебя, а не твое напускное благородство! — Поразительно, как она открыта в каждой из своих сверкающих, как читая эссенция, эмоций.

— Я тоже тебя хочу, моя Пандора, без платья, без белья, без чулок, но в туфлях.

— Две недели закончились неделю назад, — вдруг заявляет она. Отводит со лба мокрые волосы и настороженно хмурится, как отличница у доски.

Еще бы я не знал, когда закончились эти долбаные две недели.

Она просто смотрит на меня из-под мокрых ресниц и иногда моргает, стряхивая дождь на мокрые щеки. Я видел ее в той записи: совершенно открытую, без скорлупки. Испуганную, но готовую огрызаться до самого конца, до последнего вздоха идти в бой. Бороться за меня. И все, что она сказала минуту назад — просто защита.