Отводит волосы с шеи, перебрасывает мокрый шелк через плечо, показывая изгиб своих плеч, выпуклые лопатки, идеальные, как силуэт виолончели, спину.

Она двигается очень медленно: взбирается бедрами выше, скребет по моим коленям. Пробует вильнуть задницей, но я недовольно рыкаю на эту слишком откровенную провокацию. Полина не останавливается, огрызается в ответ шипением сквозь зубы.

— Командовать в постели буду я, — шепчу ей на ухо, крепко, до ломоты в запястьях, сжимая ладонями ее бедра. Пальцами забираю ткань вверх, пока не чувствую горячую мокрую кожу.

— Я еще не… — пытается сопротивляться она.

— Угомонись, Полина. — Ногтями скребу по ее бедрам, прекрасно отдавая отчет в том, что она чувствует каждый миллиметр тонкой грани между болью и удовольствием.

— Домой хочу, — всхлипывает она, откидываясь на меня спиной. Поворачивает голову для поцелуя, но я ограничиваюсь лишь глотком ее дыхания.

Мысли о поцелуях с ней вынуждают тяжело прикрыть глаза, сдерживать ее неясные попытки вилять задницей. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что происходит, но это все равно, что намеренно совать пальцы в огонь, зная, что чуда не будет, и на коже надолго останется огненный отпечаток.

— Быстрее, — глухо приказываю водителю.

Я никогда не вытворял ничего подобного в машине. Я вообще редко делал что-то за пределами классики, но мне нравится каждая нота вкуса блюда под названием «Моя Пандора»."

"Машина ныряет в какой-то совершенно темный закоулок, мир за окнами гаснет, оставляя лишь полутона наших рваных вздохов, короткие крики Полины, когда я прикусываю кожу у нее на плече, и дальше — оставляя нарочитую дорожку следов до самой лопатки. Она как будто становится картой, которую помечаю пунктирами своего желания. В темноте, под полуприкрытыми веками — две бесконечности, в которые меня затягивает. В ее глубине нечем дышать, но я должен утонуть, чтобы возродиться для чего-то нового.

И, хоть это звучит абсурдно, я должен утянуть ее следом.

В нашу новую жизнь.

Машина выныривает на дорогу, и мы синхронно вздрагивает от внезапно слепящих ночных огней. Кажется, промахиваемся — и на пустом перекресте пролетаем на «красный». Полина ведет плечами, разочарованно стонет, когда понимает, что без моей помощи ей не избавиться от платья.

— Не шевелись, — предупреждаю я. Жду и подсказываю: — Скажи, что поняла?

— Да, да… — сиплым дыханием мне в шею, с каким-то остервенением прикусывая ворот рубашки.

Я нехотя отпускаю ее бедра, кончиками пальцев веду по рукам, задерживаясь в ямках на локтях, не без довольной ухмылки чувствуя мурашки на коже. У нее очень узкие плечи и маленькая спина, и когда я тяну ткань вниз, Полина немного отстраняется, чтобы показать адски длинную дорожку крючков на спине.