— Хватит, — приходится надавить на Ирину безапелляционной интонацией и приколотить ее бедро ее же рукой. — Просто хватит.

Наверное, будь я моложе и не такой эмоциональный кастрат, я бы вывалил ей на голову тираду о том, что некоторым женщинам нужно просто вовремя отойти в тень, чтобы остаться в жизни мужчины хотя бы приятным воспоминанием.

Я даже не ожидаю, что она отступится вот так сразу: у нее уже что-то похожее на одержимость, и мне не очень нравится, что этот симптом прогрессирует в опасно похожую на преследование болезнь.

Полина даже не сопротивляется, когда подталкиваю ее к двери: открывает, скользит в прохладный и плохо освещенный коридор. Знаю, что Ирина и несколько журналистов уже ринулись за нами, поэтому перекрываю дорогу нарочито громким и выразительным щелчком замка. Мы идем дальше по коридору, минуем несколько поворотов, оттуда в тусклый холл и через заднюю дверь — на крыльцо, во внутренний двор.

Тепло, но Полина вздрагивает под резким порывом ветра. Ночное небо полностью затянуто грозовыми тучами и в воздухе уже пахнет дождем. Я едва успеваю накинуть ей на плечи пиджак, когда первые тяжелые капли опускаются нам на головы. Хочу увлечь ее под козырек, но она упрямо топчется на месте.

— Тебе вообще не стоит переживать насчет сестры.

— Разве? — Она даже не хочет смотреть в мою сторону, но все так же жадно дышит, глотая — теперь я это точно знаю — мой запах. — У вас три года за плечами. Три года счастья и идеальных отношений. Я не умею воевать зубочисткой против мельниц, Дон Кихот.

— Да, три года. — Глупо делать вид, что ничего этого не было, и совершенно не по-мужски говорить, что те годы не имели для меня значения.

— Я просто не хочу ничего знать, — отчеканивает Полина. — Это ведь не сложно, да? Я не собираюсь больше вторгаться на территорию твоей личной жизни.

— Может еще и по разным постелям снова разбежимся? — подначиваю я.

— Это здравая идея.

Вижу, что она злится, что эмоции вот-вот превратят мою Пандору в Везувий. Можно ведь и остановить, сказать два-три слова, которые заморозят ее эмоции. А заодно просрать наш шанс выговориться.

— Ты стала хорошей матерью, Полина, — говорю в пику тем словам из ее признания. — И ты стала хорошей женой.

Она не сразу понимает, к чему эти слова, но по мере того, как подбирается к правильному ответу, вдруг бледнеет и еще яростнее вгрызается в свои несчастные губы. Просто какое-то испытание для моего терпения.

Дождь внезапно обрушивается на наши головы. Полина судорожно вздыхает, открывает рот — и я пользуюсь моментом, чтобы вложить между ее губами большой палец. Мы смотрим друг на друга и бессмысленно делать вид, что сейчас я думаю о погоде или финансовом успехе моей следующей сделки, потому что мы оба вспоминает ту ночь.