– Мне табличку повесить? Сказано-велено: по нужде – на улицу! Хоть в море ссыте! У нас канализация не резиновая!

– Господи, мама… Простите, офицер…

– Да какой офицер, Мила… – со смешком пришел в себя Бастрыкин. – Игорь.

– Да, Игорь, извини… У нас мама недообследованная…

Я хохотнул и вывалился в коридор. На выходе дернул Милку за руку и, не расшаркиваясь, увел в комнату.

– Идем. Найдешь мне чистую одежду, раз у нас гулянка.

В спальне мы, ясен хер, задержались. Как пацан, закреплял позиции. Взял ее губы. Вкус натаскал. После даже перебивать куревом не захотел. Сел за стол вместе со всеми. Батя неожиданно уступил место во главе.

– Это твой вечер, – брякнул и ушел к братьям.

Без лишних слов. Просто передал командование.

Я разлил горючее всем, кто рядом сидел и изъявил желание. Подхватил свою стопку. Поднялся. Все остальные – даже дети – подорвались следом.

«Хер знает, что говорить… Не балабол же…» – пронеслось в голове.

Но молчать – тоже не дело.

Выдохнул. Прошелся взглядом по лицам.

Теща. Мать. Отец. Братья. Родня. Друзья. Сослуживцы. «Добрыня». Милка.

– За дом. За всех наших. За СВОИХ, – выдал без нажима.

Но вложил все те чувства, которые тянули в малую родину.

– За СВОИХ! – громыхнули гости хором.

Хлопнули и осели на лавки. В моей тарелке нисколько не чудесным, но самым родным образом лежал фаршированный перец. Горло сдавило. Не за вилку схватился. А за Милку. Пустив руку по хрупким плечам, сдержанно прижался губами к виску, волосам… Ею и закусил. Без слов. Хоть глотку и плавило «спасибо», вытолкнуть его не смог.

Милка, вскинув взгляд, с нежной улыбкой зарядила:

– До гари, боец?

Я не спасовал.

– До гари.

И она сама поцеловала. Просто прижалась губами, а меня рубануло разрядами.

«Добрыня», медведь, естественно, всю малину испортил –вцепившись Милке в платье, стал карабкаться вверх, пытаясь встать на ее колени ногами.

– Ты че творишь? – ругнул я резко. Он накуксился. Но зареветь не успел. Я забрал к себе. Вручая кусок отбивной, пояснил: – Либо сидишь, как положено. Либо отправляешься в свой стул.

– Неть, – мотнул головой. Все еще хмурый, высунув язык, он принялся полным ходом облизывать биток. – Селовод не хосет в свой стул, – озвучил противным от вредности голосом. Но особые усилия приложил, чтобы, сотрясая раскрытой ладонью, сообщить: – Там нет еды!

Все, включая Милку, захохотали.

Я улыбнулся. Но тон держал.

– Тогда веди себя как мужик.

– Хойосо, – согласился уже на позитиве. А после, крутанув головой назад, обезоружил: – Лю, – жахнул, прикасаясь жирным пальцем к моим губам. – Па-па, – со всей тщательность выговорил. И повторил: – Лю.

Я двинул плечами, чтобы незаметно ослабить вспыхнувшее под ребрами жжение. Прочистил горло.

И прохрипел:

– Я тебя тоже… Люблю.

«Добрыня» засиял. И вернулся к своему битку.