Вот тем, что смог – горжусь, – выдал, прижимая ладонь к груди, словно под гимном стоим. – Семья – самое дорогое. Что бы вокруг ни творилось – цени, береги, держи. Не просри.

Я увел взгляд за горизонт. Зарево заката било по глазам, как сварка. А я не моргал даже. Не мог. В каком-то оцепенении застыл. Чтобы разбить, пришлось скрипнуть челюстями. За скрежетом пошли медленный вдох и постепенное расслабление окаменевших мыслей.

– Не просру, – все, что смог выдавить.

Не для красного словца. Спустя этот адский год был уверен в том, что буду – бля, буду – шеймить свою сраную гордость, учитывать интересы Милки, присматриваться, прислушиваться и выводить нас в плюс.

Батя кивнул. Похлопал по плечу.

И замолчали оба.

Только Сева, расслабившись, бубнил что-то и молотил пятками по дну лодки до самого конца рыбалки.

Швартанулись. Вытряхнули улов. Побрели к дому.

Там, как и предполагалось, уже вовсю движ кипел – раскладывались столы во дворе, носились скамейки, стелились скатерти и половики, гремела посуда. От печи в саду шел дым и разлетались охренительно-вкусные ароматы еды. На кухне, судя по мелькающим в открытых настежь окнах силуэтам, суета дублировалась – под руководством моей драгоценной тещи что-то резалось, шкворчало и душилось.

Я искал СВОЮ. Побоку на всех.

Но только мы с батей ступили за ворота, нас окружили. Братья, невестки, племянники, сослуживцы, бывшие сокурсники – все лезли обниматься.

– А ты че думал? – выдал Айдаров. – Год миновал! Мы же договаривались! Только пошел слух, что ты вернулся – все мигом организовались.

«В рот ебать, какая радость…» – мрачно крутнул в голове, как только вычленил в толпе Косыгу.

Сердце забомбило очередью, словно могло этого патлатого падлу расстрелять.

– Ну че? На месте былой славы… – толкнул, со смехом раскидывая свои лапы. – Че ты как не родной? Скажи, что не скучал… – топил с привычной легкостью.

– Гнида, сука. Не хватало тебя, как мозоли в рейде. Еще лет сто прожил бы ровно, – бахнул, не повышая тона.

Но обнял гада.

Потому что знал, что больше к моей Милке не полезет, что бы ни чувствовал. А если и полезет, она дистанцию выдержит.

– Как ты? Не женился? – двинул я, подхватывая на руки кружившего рядом «Добрыню».

– Не всем так везет, Чернов, – быканул Косыгин со своей фирменной ухмылкой. Задержал взгляд на малом. И отметил: – Все больше на тебя похож.

– На кого же еще?.. Мой же, – отбил я.

– Говорю же, счастливый.

Пацан заерзал, закрутил головой. Пробивая взглядом по все еще пустым столам, явно искал, что схомячить. Проголодался в море – как пить дать. Милка это, очевидно, раньше меня поняла. Подошла к нам с бутером – маленькой, будто специально для «Добрыни» жареной котлетой на куске хлеба.

– Держи, рыбак, – шепнула, подавая мелкому перекус. Тот сходу повеселел.