Под весом этих чувств, едва они, почуяв благодатность почвы, распустились, чуть не рухнул.

Как трогать ее? Как касаться?

Я в шею носом ткнулся, и, мать вашу, защемило, как тварь. Затрясло, сука. Заколотило. От одного запаха внутри развился чертов сепсис.

Застыл, чтобы не раскидало.

Пока меня било дрожью, Милка гладила, «чесала» загривок и без слов тянула «Пруды». Блядь, она меня тупо успокаивала. Осознавал, но больше не ломался. Нуждался. Плавился. Горел.

Она все еще любила. Не собиралась уходить. Хотела быть со мной. Я это не просто слышал. Я, мать вашу, чувствовал. Шкурой, сука. Нет, нутром, блядь, ловил.

Всю ночь бы так и простоял. В контакте со СВОЕЙ. В соединении, что многим крепче формальных уз. В единстве обнародованной правды.

Но как только система начала сливать ебанувший было по всем маркерам стресс, в рост ушла другая тяга. Тяга любить СВОЮ. До судорог, сука. Всем, что дал Бог. Каждым закаленным нервом. Каждой прокачанной клеткой. Во всю широту той самой обтесанной в труху души.

Лапы, ясен хуй, нежнее не стали. Но как их держать при себе, если голод так люто вальнул по венам, что в пальцах задергало, будто в плоти завертелись черви? Все внутренняя энергетика – и плюсы, и минусы – тянула меня к ней."

"Вдавил руки Милке в талию, и она поймала перемену. Оборвав размеренное «пение», с шумным вздохом перестроилась. Вскинув голову, заключил, что смотрит с той же мягкостью. И все же… в насыщенной синеве зрачков вспыхнули те самые токи, что полосуют небо перед грозой.

Я был мокрым, как после ночи в бреду. Когда вгрызался в СВОЮ взглядом, все линии жгли по оголенному – палило изнутри в аварийном режиме, не сомневался. Но боевые настройки, которые, как известно, уже не сбросить до заводских, схватив разряд, врубили мышечную память.

Надрывные выдохи стали последними сигналами, которыми махнулись, прежде чем я, стремительно рванув вперед, взял пятерней контроль над шеей Милки и, прижавшись губами к ее губам, вскрыл пышущий жаром и несметным блаженством рот.

Действовал, как при штурме, когда зная, что второго захода не представится, без раздумий прешь на верную смерть.

Жадно, сука. Грубо. С ебаным хрипом… Ворвался, блядь, и заякорился.

Не молился – это херово получалось. Но душу слил. Сразу. Без остатка.

СВОЯ же. СВОЯ.

И все то тяжелое, габаритное, вымученное, просоленное тоской – взорвалось, с охуительной силой вывернув мне нутряк.

В ушах зазвенело. Позвоночник прострелило электричеством. А ползущие по всему телу нервы развело, как разводные. Следом поэтапно накрыло кожу: ледяной коркой, жаром, трескучим на накаленной плоти потом.

А я только вжал Милку крепче.

На инстинктах двигался к эпицентру. Не оттолкнуть. Я бы и мертвый, сука, тот же маршрут проложил.

Вот она – точка. Ее рот. Головокружительная высота.