Что творилось со мной, пока до машины брел, ни одному замесу не завертеть. Было так непосильно тяжело. Так, сука, больно. Я, мать вашу, тупо не выгребал. Разве это возможно? Настолько? Ломало по кости. Каждую, блядь, в порошок.

После того раза был дома еще в феврале. На день рождения сына вырвался. Совместили с крестинами. Так что Милка гоняла, не приседая. Уставшая, но такая, мать вашу, красивая. Я только глазами, как вылупок, за ней курсировал. Изредка отводил, конечно, чтобы не подумала, что у меня совсем крыша протекла. На деле хотелось врезаться и не отпускать ни на миг. Отвлекался, только когда сын подбегал. Не говорил особо, даже с ним. Горло жгло.

По возвращении догнал, что лучше вообще не ездить. Пиздец, как затратно по нутру. Каждой, сука, клеткой платил. Плюс вливаться потом в эту мясорубку – та еще песня. Весь организм в отказ шел. Вроде ради семьи и держался, но вместе с тем – именно из-за них и выгорал. Работал сугубо на автомате. А тут так долго не протянешь.

В кармане флиски нащупал шарик. Вытащил. Размотал.

«Возвращайся скорее. Мы очень скучаем», – гласила записка из последней посылки.

Дернув, чуть не порвал.

Вдохнул. Выдохнул. И снова скатал в комок. Кинул туда же. К сердцу. Пусть жжет.

Отмылся. Пополз в лежбище. Там редкую вольную застал – бойцы резались в карты.

– Че, сука, бессмертные? – рыкнул с захода. – Потом ноете, что глаза не открываются. Все хари, на хрен, в подушки.

– Дай ты людям мозги проветрить, е-мае… – пробухтел один.

– А мне спать нельзя. Бывшая снится, – заявил второй. – И, сука, даже во сне не дает."

"Хохотнули. Все, кроме меня.

– Надо бы в город сгонять. Размяться, – зарядил третий.

– Ты сначала с ночной вернись, – отбил я, зная, что грядет. – Потом хоть в двоих сразу засаживай.

И откинулся на койку.

– У Чернова проблем явно нет…

– Счастливчик.

Все верно. Мне во сне регулярно давали. А после уже запрягали про развод.

Глава 74. Мой дальний берег

К концу второго срока флешбеки из дома стали моей параллельной реальностью. Вот вроде пилю по периметру – обвешанный да заряженный, а в башке – Милка.

Сука.

Не маршрут. Не приказы. Не поставленные задачи.

Она.

Глаза. Губы. Мимика. Жесты. Весь образ.

А еще… Запах. Голос. Смех.

Все это громче любого прилета. Разительнее минометного огня. Вскрывало ведь изнутри. Все слои брони. До той самой сути, которая была отдана СВОЕЙ с потрохами.

Когда рядом с Милкой появлялся Севка – а он, так или иначе, появлялся – всю эту суть начинало трясти.

Нередко встречал чужих детей – в той же деревне, у реки, в городе, куда мотался кинуть домой перевод. В целом не вникал. Свою зону держал. Но моментами взгляд цеплялся, и такая тоска накатывала, что хоть вой. Нутро выжимало, как тряпку. Гниющую, сука, тряпку.