До предела.

Сам не ожидал, но я, блядь, чуть не сделал еще один шаг к ней.

Вовремя себе дал по мозгам.

– После того, как ты вломила мне в табло? – напомнил, аж скулы свело.

Милка покраснела и, скинув взгляд, нервно поправила футболку.

– Проблема в пощечине? Или в моей работе? – уточнила задушенно.

Я заткнулся. Ушел в глухую.

Я же гордый, сука. До хуя волевой, чтобы признавать, что отчасти сам и проебал самую главную высоту в своей жизни. То, что ни при каких раскладах сдавать нельзя. Характер был, блядь. А ума, чтобы выкрутиться – ни хрена. Сейчас ловил очередное ощущение, что если по горячему пойду, вырву все. Дрожью под корпусом не обойдется.

– Очевидно, и в том, и в том. Не понимаю тогда, как я могла откатить, – срезала СВОЯ беспощадно.

– Пойти навстречу, минимум, – пальнул без просчетов.

Мать вашу… С Милкой всегда так.

– А я, по-твоему, что делала? Или для тебя минимум – это забить на мечту, на принципы, на достоинство? Так, что ли?! Это минимум?

Нет, это не минимум. И я это понимал. Но невозможность уступать, сука, шакалила меня изнутри, как тварь."

"Насосавшийся воды с угла простыни «Добрыня» прям выручил, когда решил нырнуть в таз. Пока со СВОЕЙ в четыре руки вытаскивали его поплывшую от восторга мордаху, немного сбили градус.

– Руслан… – выдохнула Милка, по итогу, грустью. – Тебе уезжать снова… Давай не будем ругаться в дорогу. Вернешься – поговорим.

– Один хуй, ничего не решится, – всадил я грубо.

Она заметно расстроилась.

Прижимая к себе укутанного в полотенце Севу, протянула:

– Мы все равно будем ждать.

Я отвернулся. Пошел на выход.

Уже у двери скинул на тумбочку весь пресс бабла, что утром снял.

– Зачем? У меня еще с перевода осталось, – запротестовала Милка.

Оставил без пояснений.

Обулся. Накинул куртку. Застегнуть не успел. Она подошла. И вдруг вжалась всем телом, пуская сына под свободный бок. Я принял. Обоих. Сгреб в кулаки. И застыл, потому что скрутило так... Сука, все, что держало нутряк – полезло трещинами.

Она не должна была чувствовать. Но она, стопудово, чувствовала. Меня же, мать вашу, так подорвало. Колошматило адски. Казалось, вот-вот из-под мышечных волокон полезут гребаные шишки.

– Па-па… Ма-ма-ма… Папа… Ма!

Скрипнув зубами, втянул их еще ближе.

Прижимался к тому самому плечу губами, лбом… И снова губами. И снова лбом.

Милка, когда оторвался, и вовсе вся в слезах была. Увидел это, сердце снова покромсало.

– Владимир Александрович говорит, к лету дом достроят... – обронила осторожно, но с намеком. Намеком, который я бы попытался разгадать, не будь таким загашенным. – Ты же будешь летом дома? Будешь, Рус?

– Зависит.

– От чего?

Я задержал взгляд. Выдохнул. Затем, в том же молчании, жестковато ткнулся губами ей в висок. И вышел.