Если в другом составе бойцы, когда спокойно все, от скуки разгоняли цирк, то в этом все так или иначе скатывались в молчанку.

Меня это устраивало. Я же тоже пиздеть не любил. По месяцам службы между «Черным», «Молодым», «Тараном» нередко и «Немой» слышал.

В один из таких обходов нас накрыло. Плотно. Без каких-либо раскатов и предупреждающего гула. Я, вроде, не тормоз. На реакции не жаловался. Но в тот миг ни хуя понять не успел. Тупо по факту принял, когда справа, из-под ног товарища, выхуярило фугасом. Мало того, что оглушило, снижая концентрацию. Еще и почвой вперемешку с мясными ошметками закидало.

Вдохнув запах смерти, с ревом в башке рванул к земле.

Сверху летело, как в ебучем кино. Только без музыки.

Не было никаких чертовых шансов на отстрел. Хуй там. Не та позиция. Да и шили слишком щедрой очередью.

В ушах звенело. Перед глазами плыло. Все тело ощущалось тяжелым и неконтролируемым. Но я вцепился в автомат с четким намерением подняться. Пусть в последний раз. Кого-то да заберу с собой.

Дед не дал.

Схватил за шкирку и без церемоний потащил по кочкам. Выволок за буерак – в ложбинку, под откос. Там встали, нашли позиции и отбились подчистую.

Когда все стихло, Дед впервые со мной заговорил.

– Слишком ты прямой, молодой. Резкий, – выдал посаженным голосом. – Крепко же за тебя дома молятся, раз до сих пор жив.

Я, еще погуливая от адреналина, буркнул:

– При чем тут молитвы?

Дед будто сквозь меня посмотрел. На всех тех, кого уже нет рядом.

– А ты что, думал, здесь счастливым везет? Ни хрена. Тем, за кого молятся до хрипоты. Кого крайне сильно, до судорог в сердце, ждут.

Я больше не встревал. Его вера – его дело.

Но ночью, когда все спали, вспомнил о тех майках, что в посылках из дома шли.

В каждую из них была вшита тканевая иконка. Я значения не придавал. Есть и есть. После слов Деда задумался.

С какой целью Милка так делала?

В новом письме рассказывала, что Сева делает первые шаги. Что любит стучать ложками по всем поверхностям. Что начал говорить: мама, папа, баба, дай, на…

Как это? Не мог представить. Услышать бы.

О себе – как обычно, молчок.

В декабре написала мать. Увидел ее имя на конверте – внутри оборвалось. Думал, беда. Иначе на хуя? Звонил же. Периодами. Что размазывать по листкам? Не в ее духе.

Всю ночь и первую половину дня чистили. Только отмылся и догреб до столовки. Не было сил шухериться. Вскрыл прям за столом, когда другие уже вминали обед.

Текста, хвала Богу, не было. Только записка в одну строку: «Любим. Ждем.».

И фотки.

Настроился увидеть сына и вытряхнул.

А там… Не только «Добрыня».

СВОЯ.

Мурашками захуярило разительнее, чем осколками от фугаса. Едва, сука, по периметру не раскидало.

Смял фотографию в кулак. С грохотом подорвался. Не размениваясь на взгляды по сторонам, двинул на воздух.