И все равно… Ударило болью, как радиоактивными лучами. Ушло с прострелами в глотку, в спину, в низ живота. Казалось, даже руки без реакции не остались. Я чувствовал, как трескаюсь. Был бы из гранита, рассыпался бы. А так – только коррозией покрылся.

Сука…

Держался на каркасе.

– Зачем ты так? – вытянула Милка приглушенно, с дефицитом кислорода.

– По факту, – отрезал сухо. – Если бы я тогда не полез, не было бы Севы и декрета. В понедельник бы уже шароебилась в какой-то ментуре. Мечту воплощала бы.

– Я не жалею. Подожду. Сева – самое дорогое теперь, – прошептала, пуская эмоции расчетливой очередью.

Чтобы наверняка. Тра-та-та-та, и я, блядь, сложился.

– Для меня тоже.

Если она шептала, то я шипел. С нажимом. Почти свирепо.

– Знаю, Руслан.

– Когда вернусь, делить придется. Учти, – предупредил заранее.

– Учту. Возвращайся.

Я застыл.

Вперился было ей в глаза, но сам же и не выдержал. Спустился к губам. Анализировал вышедшее из них, словно мог таким, блядь, образом поймать посыл.

Глаза. Губы. Глаза. Губы.

Внутри схлестнулось две твари.

Первая парила: «Че ты телишься, как сопля? Срывай! Сейчас!». Вторая стояла на чести, которая превыше всего.

Глаза. Губы. Глаза. Губы.

Продолжал, пока не зарезало в легких. Это сказалось, мать вашу, на дыхании. Все мог контролировать, но захват кислорода и его распад на угар, боль и ярость – никак.

Глаза. Губы. Глаза. Губы.

В груди, мать вашу, плело метастазами. Именно раковой опухолью я считал свои чувства к Милке. Ужасной, блядь. Прогрессирующей. Вросшейся в позвоночник, нервные узлы, кровоток, кости, мозг. Жрущей меня изнутри.

– Еще претензии? – толкнул, как провокацию.

С таких фраз обычно быковала конченая гопота.

На характере я, сука, до сих пор был уверен, будто с моей стороны все косяки – не стоящая внимания хуета.

Будто расстаемся мы только из-за Милки. Будто проблема только в том, что она не смогла прогнуться под мужика. Но, блядь… Что-то под ним требовало и требовало каких-то ебучих ответов.

– Я все сказала, – вжарила она. – Пора спать.

Извернулась, взяла бутылку и, пихнув меня в плечо, попыталась пройти с ней к мойке.

Я отступил и отпустил. Но лишь для того, чтобы увеличить радиус захвата. Не успела Милка прочувствовать всю прелесть своей свободы, обнял поперек тела и рванул на себя с такой силой, что на моменте столкновения шатнуло бесами.

Бутылка выскользнула из ее рук, ударилась о плитку и разлетелась вдребезги. Я только и подумал: как легко, оказывается, раскалывается гора.

Шарахнул Милку задницей на стол. Вклинился бедрами между ног. Поймал пятерней затылок. И придвинулся, пока между нашими лицами осталось не больше пары сантиметров.

Мозги не плыли. Они стояли на дыбах. И не из-за конины. Из-за нее. СВОЕЙ. Я, хоть убей, все понимал. Ясность не канула. Откинулась выдержка.