Нэрр Улле выразил глубокую озабоченность ситуацией и сказал, что, скорее всего, полноценного наследника от Эмили я не получу. Но ничего страшного, сказал он и похлопал меня по плечу. Где тринадцать браков, там и четырнадцать.

Но я глядел на свою синичку и думал, что если она примет меня тем, кто я есть на самом деле, и не потребует развода, сам я разводиться не буду.

Хотя определённо пришла пора поговорить откровенно.

Теперь, когда она уже всё равно всё обо мне знает.

Вот останемся один на один и поговорим.

– А что теперь будет с твоим братом? – спросила она, стоило нам сесть в экипаж.

– Каким братом? – не понял я.

– Ну… Хербертом, который твой секретарь.

– Эмилия, несмотря на то, что мы вместе росли, Херберт мне не родственник.

– Ну ладно. Будем считать, что сын твоего отца и вашей экономки – это не твой родственник, – покладисто согласилась Эмилия.

– Чей сын?! – Не знаю, чего в моей реакции было больше: потрясения или негодования.

– Ты правда не знаешь? – удивилась Эмилия. – Но твой отец не виноват! – уверила она, чем окончательно меня обескуражила. – Его приворожили!

– Кто?

– Мать ми Лотты.

– А она тут при чём?!

– В общем-то, при всём, если я правильно поняла. Помнишь разговор, который мы с тобой подслушали, когда спускались с чердака? О ком-то, кого Фройя лишила дара, кто свёл в могилу свою мать и задурил голову герцогу? Мы решили, что селянки говорили обо мне. А они говорили о ми Лотте. Я тебя как-то спрашивала о праве первой ночи, которым пользовались владельцы Драгаарда.

Я кивнул.

– Так вот, – продолжила супруга. – В первом поколении от таких ночей маги не рождались. Но кровь Эльдбергов – не водица, и дар всё равно пробивался наружу, но позже, у детей от детей такой связи. Поэтому в вашей деревне каких только одарённых нет! Если ты вдруг не знал. Матери ми Лотты, как и её сестре Лове, достался дар Фройи. Кстати, это Лова мне предрекла, что здесь, в театре, от меня будет многое зависеть…

Я открыл было рот, чтобы сказать, что окончательно перестал что-либо понимать, но Эмили подняла руки, останавливая.

– Подожди. Потерпи немного. Это сложно. Я сама немного путаюсь. Так вот. Я не знаю, как именно всё происходило на самом деле. Могу только предполагать. Если я правильно поняла, мать экономки выжгла себя, чтобы, как злодейка из истории о Сиверте, перепрясть чужие судьбы ради счастья дочери.

– Ты хочешь сказать, что она приворожила моего отца? – усмехнулся я, но на самом деле мне было не до смеха.

Отношения между родителями, всегда казавшиеся мне довольно прохладными, предстали в другом свете. Если Эмилия права, то многое находило объяснение. Включая его отношение ко мне. И женился он так поздно не потому, что наконец созрел для брака, а потому что его вынудили: родители, прежний король, общество.