На удивление получилось практически сразу. Вот только с рисованием в этом состоянии поначалу не задалось. Вспомнился мне со старта почему-то мотоцикл, который я собственноручно ремонтировал не раз и не два. Нет, никаких деталей я не вспоминал и и не зарисовал, попробовал просто перенести на бумагу его внешний вид и, даже находясь в этом своеобразном трансе, умудрился расстроиться. Получалась не картинка, как я надеялся, а какой-то рисунок пьяного подростка. Проще говоря, выходила полная фигня. Плюнул я на это дело и начал как бы рассматривать свой мотоцикл во всех деталях, даже незаметные на первый взгляд царапинки разглядел.

Почему-то за этим занятием я так и не выпустил карандаш из рук, да и даже позу не переменил."

"Увлекшись воспоминаниями, рассмотрел свой бывший мотоцикл во всех подробностях, а потом пошагово начал вспоминать ремонт двигателя и коробки передач. Собственно, не один раз его перебирал, как под руководством отца (это в первый раз), так и самостоятельно. Но длился этот просмотр такого своеобразного фильма из памяти недолго, как я подумал тогда.

Увидев в воспоминаниях отца, я вдруг почувствовал острый приступ непонятной тоски по потерянным из-за моей смерти родным и близким, которые остались в прошлом мире, да такой сильной тоски, что я поневоле вывалился из своего транса и откинулся на спинку стула, прикрыв глаза, из которых вдруг потекли слезы.

Так я и сидел с закрытыми глазами неизвестно сколько времени, почему-то даже наслаждаясь этой тоской. Странно это все звучит и нелогично. Но мне было грустно от невосполнимой потери и в тоже время радостно от осознания, что я всегда буду помнить своих родных, как никто другой.

Купаясь в этом шторме эмоций, я даже не услышал, как в комнату кто-то вошел, и вздрогнул, когда ощутил прикосновение чужой руки к моей щеке и услышал приятный голосок, который на ужасном английском произнес:

— Вы плачете потому, что вам больно?

Открыв глаза, прямо перед носом я увидел вырез платья, в котором хорошо видна была шикарная грудь. Аж невольно сглотнул неясно откуда появившуюся слюну и сам не понял, как удержался, чтобы не полезть к этой прелести руками.

Перевел взгляд на лицо склонившейся надо мной горничной, которую звали Кэтрин, и ответил:

— Нет, соринка в глаз попала, — а через секунду невпопад добавил: — Вы красивая.

Девушка (или правильнее будет сказать, женщина) лет двадцати пяти, может, двадцати семи, зарделась и как-то шустро отстранилась. Потом улыбнулась мимолетно и спросила:

— Вам обед сюда принести или пройдете в столовую?

— Не надо сюда, ходячий же. Сейчас приведу себя в порядок и подойду, — ответил я, а сам подумал: нифига себе я повспоминал, а казалось, что недолго.