Про сам, собственно, завтрак особо рассказывать нечего, разве что упомяну, что кофе французы пьют после еды и делают это даже без сигареты вприкуску. Вот же дикари. Это я иронизирую, конечно. Просто привык в прошлой жизни начинать свой день с кружечки кофе с сигаретой. Вот и здесь, когда пригубил замечательно сваренный напиток, аж слюна потекла, так захотелось закурить, с трудом сдержался, чтобы не попросить сигарету. Для себя в принципе решил по возможности обойтись в своей новой жизни без этой вредной привычки, но это не точно. Все-таки в прошлом я был заядлым курильщиком.

Еще что можно отметить из прошедшего завтрака — что какое-то напряженное отношение ко мне было, пока мы не начали есть. Уж не знаю, что они ожидали увидеть, может, кого-то вроде дикаря, который понятия не имеет, как пользоваться столовыми приборами, или еще чего, но они явно вздохнули с облегчением, когда увидели, как я веду себя за столом. В принципе ел я не торопясь и без стеснения, как привык, тем более что приготовлено все здесь было действительно вкусно, и я после завтрака не поленился поблагодарить повара, вернее, повариху.

Вот как раз после завтрака для меня начался ад в миниатюре."

"Народ жаждал общения, причем все и сразу. Главное, что темы для разговора у всех были разными. Другими словами, каждого интересовало что-то свое из того, что я мог рассказать и о своей жизни, и о стране, из которой я приехал. Например, братьев Пьера очень волновало вопрос, собирается ли Советский Союз рассчитываться по долгам царской России.

Им вообще в голову не приходило, что неоткуда это знать четырнадцатилетнему пацану. Приехал оттуда, значит должен быть в курсе, и точка.

Утрирую, конечно, но примерно так это и ощущалось. На самом деле я-то точно знаю, что Союз пошлет всех с этими долгами, но говорить этого не буду ни в коем случае. Еще не хватало остаться виноватым в чужих грехах. Молодому поколению, как это бывает, возможности задать вопросы не дали, старшие развлекались и вымотали меня напрочь.

В конце концов Пьер спохватился, что все уже везде опоздали, он — на какую-то важную встречу, дети — на учебу, жена — тоже куда-то, он не сказал куда. Когда он велел закруглять дебаты, я вздохнул с непередаваемым облегчением.

Правда ненадолго, потому что он напоследок произнес:

— Вечером уже обстоятельно поговорим.

Я аж поперхнулся от этой фразы, а это сейчас что было, по верхам пробежали или что?

Народ начал активно разбегаться, и у нас с переводчиком, которого звали Арсением Захаровичем Поречным, появилась возможность перемолвиться об интересующих его вещах.

Так-то о Союзе я и в беседе с французами немало поведал, но Арсения Захаровича интересовали несколько другие аспекты жизни на родине.