Напротив, рядом с

полуобрушенными кладбищенские вратами, прямо к ограде прилепился еще один

домишка, крохотный и кособокий. У входа на погост Анна остановилась, чтобы

перекреститься на храм и, в испуге, вздрогнула: прямо на нее из снежной завесы

вышел высокий сутулый старик с деревянной лопатой в руках. Он стряхнул с

засаленного черного ватника снег и сердито сверкнул на нее глазами из-под

опущенного на лоб козырька солдатского треуха.

— Чего надо? —

спросил он грубо, буравя ее неприветливым, настороженным взглядом. Голос его

был хриплым и, как показалось Анне, простуженным. Подтверждая ее догадку,

старик закашлялся, прикрыв рот большой коричневой ладонью и повторил вопрос:

— Надо, говорю,

чего? Что-то не припомню тебя, ты к кому тут?

— Я к батюшке,

отцу Прохору, — ответила Анна. У нее промелькнула мысль, что сердитый старик

сейчас ее прогонит и она заторопилась: — Из Ленинграда я, батюшка сам меня

приглашал, когда в прошлом году был у нас...

— К батюшке, к

батюшке. Все к батюшке — покоя нет! — проворчал дед и указал рукой через дорогу

на пятистенок: — Там он. В окно стучи, Нина откроет.

— Спасибо, —

облегченно вздохнула Анна и заспешила к дому. Вслед ей донеслось глухое

бурчание старика:

— Эка важность,

а все к батюшке норовят…

Анна несколько

раз стукнула в окно, и на крыльцо тут же выскочила Нина Григорьевна.

—

Батюшки-светы! — вскрикнула она и распахнула объятия…

Отец Прохор

совсем не изменился, разве что профессорская борода его чуть более побелела, но

глаза, сквозь круглые, в тонкой металлической оправе, очки, смотрели также

проницательно и также лучились добротой и теплом.

— Вот и

молодчинка, что приехала, — сказал он благословляя и, как ребенка, поцеловал

гостью в маковку.

Анну поразила

необыкновенная простота настоятельского дома. После тесных Ленинградских

коммуналок, загроможденных чемоданами, коробками, велосипедами и всяким хламом,

странным было видеть здешние пустые бревенчатые стены и углы. Из мебели в доме

имелись лишь непокрытый дощатый стол, скамьи и пара табуретов, да в красном

углу под иконами аналой — вот, пожалуй, и вся обстановка, не считая нескольких

стопок книг на подоконниках. Была еще, конечно, обширная русская печь с плитой,

но она-то как раз являлась частью дома, причем самой неотъемлемой, наполняющей жизнью

и теплом и эту, самую большую комнату, и две спаленки, в которых проводили ночи

батюшка и Нина Григорьевна.

Анне не

терпелось рассказать про письмо, но сначала пришлось подчиниться напору

хозяйского гостеприимства и отведать борща из пышущего жаром чугунка.