С тридцать седьмого, как увели его из дома — лишь

единая весточка и была, но Анна надеялась, что жив — всему вопреки.

— Батюшка, —

волнуясь начинает вдруг она, когда отец Прохор на минуту умолкает, — мне сон

часто снится. Вот вы говорили про реки… И я вижу во сне папу: плывет он на

льдине и машет мне, кричит, а я на берегу, хочу помочь как-нибудь, но не

выходит — в реку лезть страшно, а с берега — как?

Тут Анна, боясь

что не дослушает ее батюшка, торопливо рассказывает обо всем: и про арест отца,

и о войне, и о смерти матери в сорок третьем, и о голоде, ужасе, о зажигалках

на крыше, которые тушили их дворовые пацаны. Рассказывает сумбурно,

перескакивая с одного на другое, сама чувствует это и еще больше волнуется. Но

отец Прохор слушает внимательно, лишь чуткими тонкими пальцами теребит на груди

крупную, с муаровым отливом, пуговицу пальто и молчит. Заговаривает он только с

минуту после, как замолкает Анна.

— Ты верь, что

жив отец, — говорит он тихо, но уверенно, отчего Анна сразу успокаивается от

всех, пережитых только что волнений, — и молись за него. И вот что: акафист

святителю Николаю сорок раз прочти…

Она прочитала

сколько было благословлено. Читала, и веря и не веря, что это хоть чем-то

поможет. Выполнила, замерла в ожидании… и ничего…"

"Письмо пришло

через неделю, и Анна сразу не нашлась с мыслью, чтобы связать это столь долго

ожидаемое чудо с выполненным благословением. Плакала, всматриваясь в неровные,

выписанные знакомым почерком строки, лишь чуть более обычного издерганные по

диагонали, и от того чуть менее разборчивые, и повторяла вслух: ""Жив…

здоров… переведен на поселение… даст Бог, скоро увидимся…"". Письмо было

адресовано маме. ""Он до сих пор не знает"", — обдавало Анну холодом, и

она терзала себя вопросами: ""Почему, почему он не написал раньше? Может

быть у мамы хватило бы сил? Почему?""… Потом, спохватившись, она побежала в

храм и дрожащей рукой поставила свечу у образа святителя Николая, где прежде

долгих сорок дней старательно вычитывала акафист…

Как-то совсем

незаметно Анна преодолела поле, лесок и опять вышла в поле, теперь, наверное,

последнее, потому как впереди замаячил островок из деревьев и вроде бы среди

них луковка храма. Сердце защемило от мысли о предстоящей вот-вот столь

долгожданной встрече и она прибавила шагу…

Деревья на

погосте были огромные, такие только и вырастают на погостах, они словно

стремятся оторваться от земли и умчаться в небо, но корни крепко сжимают

застывшие руки усопших — не улетишь.

Анна прошла

вдоль заваленной сугробом кладбищенской ограды и за поворотом увидела

бревенчатый пятистенок, отделенный от кладбища дорогой. Из трубы искручивался

дымок, тут же растворяясь в наседающей сверху снежной лавине.