— А чевой-то

тебе в таких ботиках за нужда в Никольском? — безцеремонно полюбопытствовал он,

по-хозяйски оглаживая лошадиный круп.

— Нужда? — Анна

оторопела, сердце ее на мгновение замерло. ""Почему он спрашивает?"", —

испуганно подумала она не находясь с ответом. Но мужик, разом потеряв к ней

интерес, опять взялся напевать. Теперь Анна услышала.

— Вьется в тесной печурке огонь… — бубнил

мужичек почти в самое ухо лошади, а та обдавала его паром и просительно

тыкалась мордой в руки.

— Тамо твой

погост, так и иди, — сказал вдруг мужик, оборвав песню на полуслове, — за

балкой повернешь. А снега там — во! — мужик прочертил себе ребром ладони по

животу. — Ботикам твоим в самый раз работа будет.

— А мне

говорили, что за МТС поворачивать, — растерянно сказала Анна, с ужасом

представляя, как побредет она по безкрайнему заснеженному полю. Одно

успокаивало: давешний, испугавший ее, вопрос мужика, похоже, был пустой

формальностью и ничего серьезного в себе не содержал. — Послушайте, — решилась

вдруг Анна, — а может быть вы меня довезете? Я заплачу. — Она за лямку потянула

с плеча вещмешок. Мужик внимательно проследил ее движение, в его глазах

отразилась тень некой умственной работы. Анна, скинув варежку прямо на снег,

уже освобождала от стягивающей петли горловину мешка… Однако мужик ее

остановил.

— Не-е, мне

Клавку дождаться, — протянул, указывая рукой на магазин, — Потом домой, в

Зайцево, — он опять указал рукой, теперь куда-то налево, где рассевающаяся тьма

уже открывала все то же заснеженное поле, окаймленное на горизонте лесом. — Не

по дороге нам. А ты не боись, по санному следу пойдешь, укатано там. За МТС

балка, перейдешь ее и оттудова полем…

— Спасибо, —

вздохнула Анна, понимая, что дальнейшие разговоры не имеют смысла. Она закинула

за плечо мешок, подняла варежку и зашагала вперед, пытаясь не думать о морозе и

своих безпомощных перед здешними сугробами ботинках…"

"Отмеривая

шагами первый заснеженный километр, она вспоминала тот прошлогодний снег в

Ленинграде; мороз, легкий и совсем не донимающий; февральское солнце, холодное,

но ослепительно яркое... Они идут по тихой, полупустынной улице — она и отец

Прохор — идут не торопясь, чтобы не нарушать чин и естество задушевной беседы,

и трудно даже предположить, что лишь накануне вечером впервые подошла она к

батюшке под благословение. Сейчас отец Прохор выглядит как рядовой советский

гражданин, ученый-филолог, например, отпустившей для пущей ""научной""

солидности бороду по грудь. Подрясник его аккуратно подоткнут под полы пальто,

так что ничто в его внешним облике не свидетельствует о принадлежности к

духовному сословию.

— Посмотри, —

батюшка указывает рукой на уже стряхнувшие с себя снег, но еще словно неживые,

деревья.