А если подпустит, то решит, что я воспользовался ее слабостью и растерянностью. Эта женщина высосана подчистую своим хозяином и не видит, насколько притягательна. И я даже не сразу понял, что она ответила — подалась еле заметно вперед и шевельнула губами, а потом вдруг вцепилась в мою футболку и всхлипнула. Но когда я попробовал притянуть ее к себе, уперлась руками мне в грудь:

— Не надо.

— Надо. Нам обоим. — И я рывком подхватил её под бедра и понес к столу.

Она схватилась за мои плечи и задержала дыхание, несомненно, готовясь возражать и, может, даже драться. Но я не собирался ей уступать.

Потому что она хочет сдаться. — Я не отпущу тебя…

Мне хотелось отдать ей все тепло полностью. Я стянул с неё свитер, с себя — футболку, и прижал ее к себе крепче, исследуя свободной рукой её напряженное тело. Мышцы её спины сплошь скованы, плечи напряжены, ребра сжаты так, что она уже давно забыла, как дышать свободно…

— Верес, — прошептала она, и её тело снова вздрогнуло в судорогах противоречий.

— Помолчи, — приказал я хрипло.

— Давай не будем… — Надя сжала ноги на моих бедрах, пытаясь отстраниться, а меня достало:

— Рот закрой.

Я рывком стянул её со стола и поставил на ноги, разворачивая к себе спиной. Надя дернулась, но я схватил ее за шею и прижал к себе. Разговаривать с ней бесполезно. Даже не так. Долго. От нее до меня километры слов и фраз… Хорошо, что в желании заняться сексом слова вовсе не главное. Я мог быть грубым в словах, но нежным с ней самой. Мог приказать ей заткнуться вообще без слов. А мог потребовать признаний, с которыми слова вовсе не имели ничего общего.

Когда я запустил ей руку в трусы, она вжалась бедрами в мои и застонала, лихорадочно дыша.

Ее голодное тело среагировало так неожиданно быстро, что я даже ничего не успел понять, а Надя уже дрожала, хватая меня за запястье взмокшими пальцами. Оказалось, что и для самого чувственного откровения слова тоже не нужны. Ее судорожное дыхание вперемешку с хриплым стоном говорили мне все — как хочет в мои руки. А ещё — насколько велика ее необходимость в том, чтобы кто-то взял на себя всё, с чем ей приходится справляться одной…

— Чёрт, — выдохнула она, тяжело дыша, и уперлась ладонями в стол.

— Ты снова говоришь. Я не разрешал. — И я дернул с нее джинсы.

Она уже не сопротивлялась. Поднимаясь с коленей , я оставил влажную дорожку губами от ее бедер до позвоночника, и она задрожала сильней.

— Быстро не будет, — выдохнул с хрипом ей в поясницу.

— То есть, тебе говорить можно?

— Мне это не мешает, в отличие от тебя.

Все. Она уже не сбежит. Я еле держался, чтобы не наставить ей отметин везде — сглатывал вязкую слюну и чувствовал, как рвутся зубы из десен, глядя на ее расставленные ноги и округлые бедра, на которые я с удовольствием сложил руки и сжал пальцами.