"Вечерело. В прозрачном после дождя воздухе стоял запах влаги, зелени и еще чего-то неуловимого, чем обычно пахнет май.

Так бы мне казалось пару лет назад. А хули, призер «Всероссийского Конкурса Публицистики две тысячи пятнадцать». Или как он там назывался. Помимо грамоты я получил тогда даже нехилый для подростка денежный приз.

Как будто в другой жизни.

На самом деле здесь воняет помойкой, выхлопными газами и еще тем неуловимым, чем пахнет май в химкинских ебенях.

Пинаю носком кроссовка смятую пластиковую бутылку и лезу в карман за сигаретами — осталось три штуки, их придется растянуть до завтра. А сегодня у меня нет денег даже на маршрутку. Поэтому я и иду вдоль дороги, пиная попадающийся мусор.

Минут через десять буду дома.

Думаю об этом с отвращением. К себе. Потому что я не хочу возвращаться к уже полгода не поднимающейся с постели матери. К наверняка забившемуся катетеру. К ее стонам. К тяжелому запаху. К мыслям о том, что я ненавижу ее за капризы, обвинения и требования.

Лечащий врач так и не дал добро на обезболивание. А денег на взятку у меня не было. Да и откуда они у школьника, который раздает после учебы листовки у метро.

Этих копеек едва хватало на минимум лекарств, нехитрые гигиенические средства вроде антибактериальных салфеток и мази от пролежней и еду. О долге за ЖКХ я предпочитал не думать.

Я любил ее. В конце концов, она была моей матерью и заботилась обо мне всю жизнь.

И именно поэтому я ненавидел себя. За то, что теперь не испытывал к ней почти ничего, кроме брезгливости.

Я больше не воспринимал ее как мать. Она казалась кем-то чужим. И порой мне хотелось, чтобы утром я нашел в постели остывающий труп.

А потом я вспоминал, как она прижимала меня мелкого к себе, как гладила по голове мягкой, пахнущей мылом ладонью.

И тогда я выл в подушку, чувствуя, как в груди клубком сворачивается колючая проволока. В такие моменты самоубийство казалось идеальным выходом. Я закрывал глаза и начинал перечислять варианты. Какие-то сразу отметались как негодные, некоторые я просто не смог бы провернуть.

Больше всего мне импонировал прыжок с крыши — такой быстрый, такой удобный. Один обычный шаг вперед, который избавит меня от всего.

Я больше не должен был бы ухаживать за матерью, наблюдая за ее муками, избавился бы от выматывающей копеечной работы, осточертевшей учебы, на которую не хватало времени. От себя самого в конце концов – нескладного семнадцатилетнего парня без друзей, интересов и будущего, который олицетворял собой классический пример странного ботана с заторможенной речью и неловкими движениями.

Я подсел на антидепрессанты. Подсел основательно и надолго. Они стали для меня глотком свежего воздуха.