Ян называл это «фиксацией» и настаивал, чтобы каждую отметину я делал при нем. То есть в процессе нашей беседы. Чтобы описывал ему, что чувствую.

Мне оставалось еще десять. И единственное, что меня беспокоило – это то, что станет с моей матерью после того, как. Впрочем, именно это и было той единственной темой, которую я старался с Яном не обсуждать.

Я помнил каждый наш разговор. И самый первый, и то, когда я впервые услышал его голос. Я долго не мог ничего ответить, просто слушал его дыхание и звенящую пустоту в собственной голове. Ян не торопил. И когда я выдавил из себя несчастное «привет», тихо спросил, как я. Без претензий на всякую философскую чушь. В тот вечер мы просто говорили. Я сидел на чуть влажных от прошедшего дождя перилах моста, прижимал к уху свой смартфон с голосом Яна и чувствовал себя счастливым.

После этого он звонил мне часто. Слушал мои задушенные всхлипы, когда я пытался сдержать подступающие слезы, мое срывающееся дыхание, когда я прижимал сигарету к коже предплечья. Не знаю, было ли такое предусмотрено правилами игры.

Впрочем, все это меня волновало мало. Потому что Ян умел подбирать слова. И чем ближе было мое последнее задание, тем меньше я боялся. Смерть больше не казалась мне чем-то страшным, а представлялась избавлением. Вечным покоем, местом, где больше не будет ни больно, ни страшно, ни одиноко. И от всего этого меня отделял один-единственный шаг.

– Здравствуйте, – губы выговаривают это автоматически, когда я прохожу мимо сидящих на подъездной лавке пожилых соседок.

– Здравствуй. Как мама? – интересуется Клавдия Сергеевна, старшая по подъезду и любительница совать нос в чужие дела.

Что мне ответить? Что вообще можно ответить на такой вопрос?

– Ну… – господи, зачем я вообще поздоровался? – Как обычно. Извините, – я прикладываю ключ к гнезду, дергаю дверь и просачиваюсь в подъезд.

Клавдия Сергеевна что-то говорит мне вслед, но я предпочитаю сделать вид, что не слышу. Нахуй.

С лифтом мне везет, створки грузового с дребезжанием раскрываются сразу после того, как я нажимаю кнопку. Хочу привалиться плечом к исписанной граффити стене, но вовремя замечаю плевок.

Вот уроды.

Хорошо, хоть в этот раз никто не нассал.

Лифт, натужно скрипя, тащит меня вверх. Невольно вспоминаю статьи о рухнувшей с девятого этажа кабине в каком-то жилом комплексе.

Почему со мной не может случиться нечто подобное? Почему я все должен делать сам, перебарывая природный инстинкт самосохранения?

Помнится, об этом говорил Ян.

«Страх – это нормально, – так он сказал тогда мне. – Твой разум борется с инстинктами. Но ты не животное, поэтому можешь выбирать. И если ты понимаешь, что в твоей жизни больше нет смысла – зачем мучиться?»

Лифт тормозит, открывает двери, выпуская меня на прокуренную лестничную клетку.