Похитит, заслонит, вылечит. Вот только я себя чувствовала слабачкой, вроде тех экзальтированных девиц, что от переизбытка чувств хлопаются в наигранный обморок в попытке привлечь внимание. И как ему не надоест?

Такие мысли и пронеслись первым делом, когда очнулась и тут же наткнулась на обеспокоенный, а после облегченный взгляд. Голова моя покоилась на его коленях, рядом прикорнул теплый Греттен.

— Воды?

Я только кивнула, потому что от такой заботы — настоящей — защемило еще больше. Придуривающихся девиц обычно просто обступают кавалеры с таким же притворным: «О, дорогая, как Вы?!..». Сама видела на дворцовых балах.

Напившись из фляги, прислушалась к себе. Да, слабость. Но не та бессильная, что была в последние сутки, а, скорее, здоровая усталость. Ронард снял? Он может. Если теперь — можно… И левую руку я снова ощутила в полной мере. Терпимо, но болит, зараза. И что там теперь?

— Не смотри, — лишь плотнее подоткнул свой плащ Ронард. — Я не учился на целителя. Так, полевой коновал… Залатал как смог. Мы найдем тебе лучших лекарей, будет как прежде.

— А…

Но и на этот невысказанный вопрос был ответ.

— Позади тебя, — кивнул Ронард. — Кажется, получилось.

Я обернулась. Это оно способно расти так стремительно?!.. Или же я провалялась в беспамятстве несколько дней? Или Пустошь снова шутит шутки со временем…

Метрах в пяти от нас раскинулся широкий куст папоротника. Темно-зеленые нижние листья, изумрудные повыше, нежно-салатные сверху, еще не раскрывшиеся во всю свою резную красоту, но подрагивающие, будто на ветру. Кажется, и сам воздух пришел в движение, избавляясь от сорокалетнего застоя. А под кустом уже расползался мягкий мох, нижние листья роняли новые созревшие семена и те прорастали в мертвой почве незамедлительно. Нет, уже совсем не мертвой! Лопнул шелковистый кокон под согбенным листом, из него вылезла первая недовольная фарфалья. Встряхнулась, расправила крылья, поправила платьице, ухватила зубастым ртом невесть откуда возникшую муху, да и отправилась летать по своим нехитрым делам — помогать расти новому Лесу.

— Я думала, это какое-то дерево будет, — не могла я отвести завороженный взгляд. — Ну, как у Хозяина в саду. Самое главное. Какое-нибудь Древо Жизни. А оно вот просто… живет.

— Ты живешь, — судорожно сжал меня Ронард в объятиях, в них и отразились все его недавние страхи и тревоги. — Это главное.

Skog frø — священное зерно Дикого Леса — доставлено. Все требования, что выставили мне боги, исполнены. Даже это дармовое условие Айята-Песчаника, сведенное к нулю Греттеном. Что я должна чувствовать сейчас? Свободу, облегчение, или они сами подадут какой-то знак? Что Лес свободен от обязательств перед Самаконой, а, значит, и я, и Хельме…

Нет, ничего.