Когда мы впервые приехали сюда, я и представить себе не могла, что все закрутится в смертельную спираль.

Звезд тогда тоже не было, и, как и сегодня вечером, луна сияла ярко, словно блеск чистого серебра на чистом холсте. Бессмертные скалы — неприметные свидетели багровой крови, потерянной жизни и всеобъемлющего чувства скорби.

Все они говорят, что со временем станет лучше. Мои родители, мои бабушки и дедушки, мой психотерапевт.

Но становится только хуже.

Каждую ночь вот уже несколько недель я сплю не более двух часов, мутный, полный кошмаров сон. Каждый раз, когда я закрываю глаза, передо мной возникает доброе лицо Девлина, а затем он улыбается, когда из всех его отверстий вырывается багрово-красная кровь.

Я просыпаюсь, трясусь, плачу и прячусь в подушку, чтобы никто не подумал, что я сошла с ума.

Или что мне нужна дополнительная терапия.

Я должна была провести пасхальные каникулы со своей семьей в Лондоне, но я просто больше не могла этого выносить.

Это было импульсивно, когда я улизнула из дома, как только все уснули, два часа ехала на машине, еще час плыла на пароме и в итоге оказалась здесь в два часа ночи.

Иногда мне хочется перестать прятаться от всех, в том числе и от себя. Но часто это становится слишком трудно и невозможно нормально дышать.

Я не могу смотреть маме в глаза и лгать. Я не могу смотреть в глаза папе и дедушке и притворяться, что я их маленькая девочка.

Я думаю, что Глиндон Кинг, которую они растили девятнадцать лет, погибла вместе с Девлином несколько недель назад. И я не могу смириться с тем, что они скоро узнают об этом.

Что они посмотрят на мое лицо и увидят самозванку.

Позор фамилии Кинг.

Именно поэтому я здесь — последняя попытка изгнать заряд, накопившийся в моем теле.

Воздух взъерошивает мои медового цвета волосы, окрашенные в натуральный блондинистый, и засовывает их мне в глаза. Я откидываю их назад и провожу ладонью по боку шорт, глядя вниз.

Вниз.

Вниз...

Мое сердце бьётся все интенсивнее, как и шум ветра и волн в моем ухе."

"Галька хрустит под моими теннисными туфлями, когда я делаю шаг ближе к краю. Первый шаг самый трудный, но потом я словно парю в воздухе.

Мои руки широко раскрываются, и я закрываю глаза. Как будто я одержима альтернативной силой, я не осознаю, что остаюсь стоять на месте, или что у меня чешутся пальцы, чтобы нанести краску на что-нибудь.

Что угодно.

Надеюсь, мама не увидит мою последнюю картину.

Надеюсь, она не запомнит меня как наименее талантливого из своих детей. Позор, который не смог дотянуться даже до кончика своего гения.

Чудачку, чье художественное чувство испорчено всеми неправильными способами.

— Мне так жаль, — шепчу я слова, которые, как мне кажется, сказал мне Девлин перед тем, как улететь в никуда.