– Лев Евгеньевич, я прошу вас перевести этот текст, – подал он прапорщику лист бумаги, когда закончил.

– Вы серьезно? – пробежавшись по строчкам, ошарашенно переспросил Хоботов.

– Конечно.

– Но…

– Лев Евгеньевич. Это очень важно. Мы вводим противника в заблуждение и заставляем делать неверные выводы. И, как следствие, поступки. Вы понимаете? Одна бумажка может ударить по противнику сильнее сотни тяжелых гаубиц.

– Вы знаете, мне это не нравится… но… – произнес недовольный Хоботов и, взяв карандаш, занялся переводом текста. Ничего хитрого там написано не было:

«Срочно! Предательство! Русские захватили телеграф и радио в Кенигсберге.

Многие форты пали. Комендант убит. Управление обороной дезорг…»

Именно так. Послание было оборвано на полуслове.

Максим забрал у Хоботова листок и протянул его оператору. Тот принял его. Пробежал глазами текст. Побледнел. И что-то залопотал.

– Он не станет передавать этого текста, – от волнения коверкая слова, сообщил Хоботов, видя, как распинается ефрейтор.

– Спроси, они оба умеют работать телеграфным ключом?"

"– Да, Максим Федорович, оба, – ответил Лев Евгеньевич, не спрашивая.

 – Это же дежурные телеграфисты. А тот офицер – начальник дежурной смены.

– Ясно, – произнес поручик и, вскинув пистолет, вышиб мозги немцу, что выступал. А потом, переведя взгляд на второго телеграфиста, мило улыбнулся и кивнул на листок.

Лев Евгеньевич сдержался. Максим Федорович прямо почувствовал, как философа зацепило. Но он сдержался. Молодец. А вот второй дежурный телеграфист не смог справиться с собой. Хладнокровный расстрел коллеги подкосил его твердость. Поэтому сглотнул комок, подошедший к горлу, и притянув к себе листок, он заработал ключом.

Очень так характерно. Сразу было видно, что послание передавалось в явно непростой, нервной обстановке. Дергается. Сбивается.

Но вот он замер, отбив последнюю букву.

Хоботов кивнул, подтверждая факт передачи. Юный служащий телеграфа вел пальцем по буквам, опасаясь сбиться. Закончив, парень демонстративно убрал руки от ключа и, взглянув на поручика, вздрогнул, уставившись в дуло пистолета.

– Максим Федорович, – тихо пискнул Хоботов. – Не надо.

– За то, что он сделал, его свои же расстреляют.

– Пусть.

Пусть свои.

– Хорошо. Сидоров.

– Я!

– Связать и закрыть в той подсобке.

– Есть связать и закрыть! – гаркнул боец и бросился выполнять приказание. Телеграфист, поняв, что его убивать не станут, как-то сразу обмяк и вяло улыбнулся. Само собой, не оказывая никакого сопротивления рядовому Сидорову.

– Скажешь, что тебя связали и закрыли сразу, – произнес Хоботов на немецком в спину телеграфисту, выражая свой интеллигентский протест слишком уж жестким методам командира. – Ты ничего не видел и не слышал.